Он молчал, и я видела, как он перебирает в голове варианты — у него всегда двигаются зрачки, когда он перебирает.

— Завтра, — сказал он наконец, — я пойду с вами к Маркусу. Не как инспектор, не как свидетель. Я понесу ваш саквояж и буду стоять за вашей спиной. И если кто-то спросит, почему я здесь, я скажу, что ночевал в приюте, потому что у меня сломался замок в гостинице, и хозяйка пустила меня на лавку у печи. Это будет правдой, кроме последней причины.

Я отвела глаза. В горле стало тесно.

— Ешьте кашу, — сказала я. — Она стынет.

Он взял ложку. Я встала, подошла к окну и посмотрела во двор. Снег перестал, и небо было низким, желтоватым, как старая бумага. На крыльце сидел Олли, завернувшись в одеяло, и смотрел на луну. Я постучала пальцем по стеклу, он обернулся и поднял руку. Я кивнула.

За спиной ложка стукнула о миску. Роан встал, подошел ко мне и встал рядом, тоже глядя во двор.

— У вас есть ключ от черного хода, — сказал он тихо. — И у вас есть я. Это неравная сделка, я знаю. Но я обещаю, что ключ от кухни останется у вас, даже если завтра палата закроет приют.

Небо над крыльцом посветлело, и я поняла, что не спала. Под ребрами ныла та самая тупая усталость, которая появляется, когда человек всю ночь лежал с открытыми глазами и считал не овец, а детей. Двенадцать голов. Двенадцать ожогов. Двенадцать мест в очереди, которую я еще не выстроила.

Я поднялась с лавки, подошла к печи и сняла крышку с котла. Каша застыла ровной коркой, и я продавила ее ложкой — нужно было снова разогреть, потому что сегодня утром все должны были поесть. Я нашарила в кармане передника кремень и чиркнула по фитилю. Огонь занялся не сразу, и я успела подумать, что сегодня мне предстоит не только кормить.

За спиной скрипнула лавка. Роан сел, и я услышала, как он тихо выдохнул — с тем коротким присвистом, который бывает у людей, засыпающих под утро и просыпающихся через час.

— Я слышал, как вы ворочались, — сказал он хрипло. — Всю ночь.

— Я не ворочалась. Я считала.

Он подошел к столу, и я поставила перед ним вчерашнюю миску, но чистую.

— Мне нужно сходить в подвал, — сказала я, насыпая ему каши. — За браслетами. Палата потребует доказательства, и у меня нет ничего, кроме оловянной коробки и вашей подписи.

Он наклонил голову.

— Моей подписи не будет. Я больше не инспектор. Печать остыла, Ларс подтвердит.

— Значит, подпись Ларса, — сказала я. — И ваша как свидетеля. Поверенный палаты и бывший инспектор. Этого хватит, чтобы Маркус не смог сжечь бумагу и сказать, что ничего не было.

Он не ответил, и я увидела, как его рука дернулась к пустой цепи на груди, нашла только ткань рубашки и сжала ее. Я отвернулась, чтобы он не прочел по моим губам, что я заметила.