Она посмотрела на меня, я кивнула. Он стянул жилет, пахнущий железом, дымом и хвоей, набросил ей на плечи. Она вцепилась в ворот и стала меньше, тише, моложе.

Палата опеки стояла на углу Малой и Каменной, крыльцо вылизано до того блеска, на котором обычно экономят. Ларс открыл дверь, в нос ударило воском, камнем после ночного дождя и сладковатым духом старых бумаг. Я знала этот запах. Здесь сдавала экзамен на целителя, здесь получала подтверждение о свободе, здесь Маркус Дейн впервые назвал меня своей лучшей ученицей.

Привратник поднял голову, увидел меня, и лицо его стало вежливым, как дверь в чужой дом.

— Госпожа Форд. Советник ждет вас с утра.

С утра. Значит, знал. Значит, ему привезли записку от Веры или от кого-то из дома Вейсс, и он успел приготовить лицо. Я сжала футляр под мышкой и шагнула внутрь.

Кабинет Маркуса был в конце коридора, дверь уже открыта. Он сидел за столом, заваленным папками, не поднялся нам навстречу. Редко вставал, когда входила я, — из учительской привычки, будто я все еще та девочка, которой он диктовал рецепты. На столе перед ним лежала раскрытая коробка с засахаренными сливами и стоял чистый стакан. Ждал не нас.

— Доброе утро, — сказала я и села на стул для посетителей без приглашения. — При свидетелях.

Ларс сел с краю, раскрыл желтую папку. Тиса встала у двери, жилет Роана сползал с ее плеча, потому что она была тоньше любого мальчишки. Роан остался стоять за моим стулом, саквояж положил на пол, чтобы руки были свободны.

Маркус посмотрел на меня, потом на кольцо в моих руках, потом на Роана. Что-то в его лице дрогнуло и снова стало ровным.

— Илана, — сказал он, голос тот самый, учительский, мягкий, с ультиматумом на дне. — Я ждал тебя одну.

— Я пришла не одна. Я пришла вернуть кольцо вашей дочери. Лично. При свидетеле из палаты и при ребенке, которого вы продавали.

Он поднял руку.

— Не здесь.

— Именно здесь. Здесь вы подписали мое увольнение. Здесь получали расписку прежнего смотрителя. Здесь же вы решите, вернете ли двенадцать имен, двенадцать браслетов и расписку, по которой продавали детей дому Вейсс. Ларс, записывайте.

Ларс обмакнул перо. Рука больше не дрожала. Маркус смотрел на него так, будто впервые видел, что у чиновников бывают собственные решения.

— Ты делаешь ошибку, — сказал он. — Я предложил тебе место. Предложил лицензию. Предложил…

— Кровать в лечебнице при доме Вейсс, — перебила я. — Я знаю. Отказываюсь. Кольцо — вот.

Я положила футляр на край его стола, он раскрылся сам, потому что я забыла прижать застежку. Кольцо блеснуло на красном бархате. Маркус не взял его. Смотрел на меня, и я впервые видела в его глазах не учительское раздражение, а настоящий страх.