— Прочитайте вслух, — сказал он. — Двенадцать строк. При свидетеле. Если это подделка, вы это докажете. Если нет — вы сами подпишете себе приговор.

Маркус поднял на него глаза.

— Вы больше не инспектор, Кель. Ваше слово ничего не стоит.

— Мое слово стоит ровно столько, сколько стоит человек, который его произносит, — ответил Роан. — А человек этот сегодня ночью сидел у печи и мешал кашу для детей, чьи имена вы продали.

Тиса у двери сжала кулаки. Жилет сполз с ее плеча, она не подняла его. Смотрела на Маркуса, и я впервые увидела в ней не испуганную девочку, а свидетеля, который понимает, что его слышат.

Маркус молчал. В кабинете пахло чаем, воском и тем холодным страхом, который я узнала по запаху его одеколона. Я положила ладонь на стол рядом с футляром, кольцо блеснуло.

— Советник. Я не уйду, пока вы не откроете ящик и не сличите почерк. У меня есть время. У детей — нет.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нем ломается то, что он строил десять лет. Учитель, наставник, человек, который когда-то верил в меня, — все это трескалось по шву, и наружу лезло настоящее: мелкий чиновник, который торговал детьми, чтобы сохранить кабинет.

— Ларс, — сказал он наконец. — Запишите, что я добровольно предъявляю реестр для сличения.

Ларс обмакнул перо. Рука шла ровно, и я поняла: он ждал этой фразы полгода.

Маркус открыл верхний ящик. Внутри лежала серая папка, он положил ее на стол с таким видом, будто хоронил кого-то. Я наклонилась, положила рядом серебряную пластинку и отступила на шаг.

— Сличите. Вслух.

Он взял пластинку, поднес к свету. Почерк один и тот же: округлые буквы, хвостик у «д», крючок у «т». Маркус читал имена, с каждым именем голос становился тоньше, лицо серее. На одиннадцатом имени — еловая ветвь, звезда, три точки — у него дрогнули пальцы. Узнал узор. Тот самый, что совпадает с ожогом Олли.

— Довольно, — сказал он и закрыл папку.

— Нет, — сказала я. — Ларс, запишите: советник Маркус Дейн опознал почерк и отказался оспаривать подлинность реестра. Роан, вы слышали?

— Слышал. И запомнил.

Маркус посмотрел на него, потом на меня, потом на Тису у двери. Девочка не отвела взгляда. Он сжал губы, встал из-за стола и подошел к окну. За стеклом висел мокрый снег.

— Чего вы хотите? — спросил тихо.

— Имена. Браслеты. Расписку прежнего смотрителя. И публичного признания при королевском наблюдателе, что продажа детей была. Больше ничего.

Он долго молчал. Потом повернулся, и я увидела в его глазах то, что видела только раз — когда он впервые подписывал мне свидетельство об ученичестве. Смирение, которое стоило ему дороже всех кабинетов.