Я достала из кармана передника чистую медную пластинку, на которой заранее перерисовала узор с браслета Олли. Совпало до последней веточки.

— Ты знал.

— Нет. — Голос у него был хриплый. — Догадывался. У брата был такой же.

Ларс переступил с ноги на ногу, портфель скрипнул.

— Илана Форд, — начал он, и я впервые услышала, как у него дрогнули слова, — это вне юрисдикции приюта.

— Это лечебная процедура. — Я не обернулась. — В лечебной процедуре нет юрисдикции палаты. Пока целитель не подтвержден свободной практикой.

Роан положил руки на колени ладонями вверх. Я видела, как он сглотнул.

— Я могу не делать этого при свидетелях, — сказала я Ларсу. — Но если ты сейчас уйдешь, завтра палата запишет в журнал, что лечение было тайным.

— Останусь. — Ларс выпрямился. — Я как поверенный обязан видеть.

Я обмакнула тряпицу в горячую воду, добавила каплю отвара коры с медом, чтобы кожа не стянулась, и приложила к верхнему краю ожога. Роан выдохнул сквозь зубы, пальцы его дрогнули.

— Это будет больно, — сказала я. — Я не обещаю мягко.

— Я знаю.

Я взяла баночку с мазью. Черная смола пахла жженым медом и полынью. Я вела пальцем по контуру ожога, медленно, как вела бы по браслету, если бы браслет можно было оживить. Под моими пальцами кожа розовела, и я чувствовала, как под ней что-то отпускает: старая память, вросшая в хрящ.

— Его брат, — тихо спросила я, — умер?

— Сгорел. — Роан не повернул головы. — Мне было шесть. Ему четыре. У него отняли имя при мне. Я запомнил рисунок.

Ларс опустил портфель на пол, достал перо и лист. Я услышала, как он записывает: «Рисунок браслета совпадает с ожогом на теле инспектора. Установлено родство со схемой».

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — спросила я у Ларса, не отрывая руки от спины Роана.

— Понимаю. Я первый раз в жизни понимаю.

Я повела пальцем ниже, к звезде. Роан стиснул зубы, плечи его окаменели. Я почувствовала, как под кожей сдвинулось что-то тяжелое, как старый засов.

— Держи, — сказала я ему.

Он взял мою свободную руку и сжал. У него были шершавые ладони и холодные костяшки. Я не отняла руки.

— Когда я дойду до последней точки, — предупредила я, — ты потеряешь место в совете рода. Не только печать. Место. Твое право голоса по жене. По детям. По земле.

— Я знаю.

— Нет, — ответила я. — Ты не знаешь. Ты только сейчас понимаешь. Я делаю это, потому что у Олли горит такой же рисунок. Если я открою твой, его откроет тот, кто захочет. А я не хочу, чтобы это решали за моих детей.

Ларс перестал писать. Марта Зейн перестала греть воду. В кухне стало так тихо, что я слышала, как потрескивает фитиль в свече.