Я коснулась последней точки.

Роан рвано выдохнул, и я почувствовала, как из-под его кожи вышло что-то горячее, как пар, и ушло в мою ладонь. Ожог под моими пальцами побледнел до шрама, и на середине стола, между ножницами и баночкой, из ниоткуда упал маленький медный браслет. Тонкий, с гравировкой, которую я знала наизусть: еловая ветвь, звезда, три точки. Браслет Роана.

Он открыл глаза. Посмотрел на браслет, потом на меня.

— Второй, — хрипло сказал он. — Это второй.

Ларс медленно положил перо.

— Что второй?

— Второй из трех. — Роан взял браслет, повертел в пальцах, и у него задрожала рука. — Теперь у меня нет права голоса по собственной жене.

Марта поставила таз на лавку, подошла и накрыла его плечи сухим полотном. Он не шевельнулся.

— Я не смогу выбрать себе невесту, — сказал он, глядя на меня. — Совет рода выберет за меня.

— Ты мог отказаться.

— Мог. — Он помолчал. — Но тогда бы я смотрел, как горит Олли.

Я промокнула его спину чистой тряпицей, смоченной в отваре. Он сидел ровно, не отстраняясь, и я впервые за долгое время чувствовала его не как инспектора, а как пациента, который заплатил за чужих детей собой.

— Утром, — сказала я, — я иду к Маркусу. С кольцом и отказом. Ты пойдешь со мной?

— Пойду.

— Тогда ложись. У печи есть лавка.

Он встал, и я заметила, как у него дрогнули колени. Марта Зейн подхватила его под локоть. Ларс аккуратно завернул браслет в чистый лист и спрятал в портфель.

Я задула свечу. В темноте остался только запах черной смолы и металла, и я поняла, что у меня в кармане передника теперь лежит платок Роана, а у него на спине — мой отпечаток пальца.

Свеча оплыла на два пальца, и в кухне запахло нагретым воском, горелой марлей и железом от остывшей печи. Я стояла у стола, и пальцы у меня были липкие от черной смолы, а под ногтями засох мед. На столе между ножницами и баночкой лежал медный браслет Роана, тонкий, как детский, и я не могла заставить себя убрать его в коробку. Браслет пах чужими духами, и от этого запаха у меня сводило скулы.

Марта Зейн шевельнулась у печи, подбросила полено и снова замерла, не оборачиваясь. Ларс Вельт сидел на лавке в углу, портфель прижат к коленям, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. Он не напишет ни строчки, и я это знала. Ларс впервые за свою чиновную жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знал, в какую графу это вписать.

— Ложись, — повторила я Роану.

Он не ответил. Сел на лавку у печи, согнулся, уперся локтями в колени, и я увидела, как у него подрагивают плечи. Сухое полотно съехало с правого плеча, и на свету обозначился бледный шрам — там, где минуту назад был старый ожог. Я подошла, поправила полотно, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.