Я положила лист перед Ларсом.

— Подпиши.

Он посмотрел на лист, на меня, на браслет.

— Если я подпишу, я подпишу и против вас.

— Подписывай.

Ларс взял перо, обмакнул в чернила, помедлил и расписался. Почерк у него был мелкий и аккуратный, как у человека, который привык ставить подпись под чужими долгами.

Я забрала лист, сложила вчетверо и убрала в карман передника, к платку Роана. Два документа в одном кармане: мой долг палате и его долг мне. Я посмотрела на часы на стене — Нора подавала время по часам. Без четверти четыре. До утра оставалось четыре часа, и я знала, что не усну.

— Марта, — сказала я, — буди Ларса в шесть. Мне нужен чистый лист, печать палаты и его подпись под протоколом осмотра браслета.

— А Роан? — спросила Марта.

Роан уже лежал на лавке, голова на свернутом полотне, глаза закрыты. На скулах у него проступила синева, и я поняла, что он уснул раньше, чем я договорила.

Я накрыла его вторым полотном, подоткнула под бок, чтобы не застудил спину, и села на табурет напротив. Ларс тихо убрал перо в портфель и посмотрел на меня.

— Вы не спали ночь, — сказал он.

— Я не спала три ночи.

— И все равно пойдете к Маркусу?

— Именно поэтому и пойду. Если я посплю, я проснусь и струшу.

Я взяла кружку, отпила. Отвар был горький, с медовой ноткой, и я впервые за эту ночь почувствовала вкус. В кармане у меня лежали два документа, на столе лежал браслет живого мужчины, а на лавке у печи спал человек, который заплатил за чужих детей правом выбрать себе жену. Я допила отвар, поставила кружку и осталась сидеть, пока в окнах не посветлело.

Свет в окнах пробирался медленно, будто боялся дома. Я сидела на табурете и смотрела, как из-за кряжа тянется мокрая полоса, и думала, что в это время года рассвет пахнет снегом и подгоревшей кашей. Каша на плите уже подгорела. Марта, не открывая глаз, потянулась к печи, сняла чугун, поставила на стол и снова задремала, положив щеку на руку. У нее на пальцах засохла мазь, под ногтями забилась мука, и я впервые подумала, что экономка приюта пахнет тем же, чем пахнут мои руки.

Ларс Вельт уснул прямо на лавке, портфель прижат к животу, перо зажато в кулаке так, что костяшки побелели. На щеке у него остался отпечаток тесьмы от подушки, и я поняла, что этот чиновник впервые за свою канцелярскую жизнь увидел, как с живого человека сходит украденное имя, и теперь не знает, в какую графу это вписать. Я поправила ему ворот, чтобы не застудил горло, и он не проснулся.

Роан лежал напротив, на второй лавке, голова на свернутом полотне, руки вдоль тела. На скулах у него проступила синева, и в этом лице я впервые увидела не инспектора и не соперника, а мальчишку, у которого на глазах сожгли брата. Полотно съехало с правого плеча, и я подошла, поправила, прижала ладонью. Под тканью его кожа была холодной, и это меня испугало сильнее, чем кровь.