Я мыла миску за миской и слушала, как в сенях кто-то возится с замком. Звук был слишком ровный, слишком тяжелый, будто кто-то подпирал дверь плечом и пробовал ключ не той стороной. Я вытерла руки о фартук и выглянула.

На пороге стоял мальчик лет девяти, в куртке не по размеру, с чужой котомкой за спиной. Лицо знакомое: один из младших, кого привозили из соседнего приюта на зиму. Я помнила его по прозвищу — Рыжик, потому что волосы рыжие, а не медные.

— Там пришли, — сказал он, глядя в пол. — Двое. В плащах. Спрашивают хозяйку.

— Какого дома?

— Нашего. Говорят, от Вейсс.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь. В кармане передника лежали записка Маркуса, платок Роана с чужими духами, протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Я переложила все в кожаную папку, которая висела на поясе, и вышла в сени.

У крыльца стояли двое. Один — высокий, в сером плаще с серебряной застежкой, с холодным лицом человека, который привык считать чужие долги. Второй — пониже, с круглыми глазами и блокнотом в руках. Блокнот был открыт, на странице уже стояли три строчки.

— Целительница Форд? — спросил высокий.

— Хозяйка приюта Вейн, — ответила я. — А вы кто такие будете?

— Дом Вейсс прислал поверенного проверить условия опеки. У нас предписание осмотреть детей и забрать тех, кто подходит под родственную опеку. Двое подопечных числятся в наших документах.

— У вас нет документов на моих детей.

— У нас есть документы, выданные прежней хозяйкой. Подпись и печать приюта Вейн. Мы пришли не спорить. Мы пришли забрать.

Я посмотрела на блокнот в его руках. Три строчки уже превратились в пять. Он писал быстро и аккуратно, как пишут люди, привыкшие к тому, что их записи имеют вес.

— Покажите бумагу, — сказала я.

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Я развернула. Копия старой описи приюта за тот год, когда Вера Тарн еще числилась хозяйкой. Подпись была ее, почерк я узнала: те же мягкие тире, та же длинная петля на букве «д». Но печать была новая — герб дома Вейсс, оттиснутый по левому краю.

— Эта печать свежая, — сказала я. — Документу три года, а печать вчерашняя.

— Это не имеет значения, — сказал высокий. — Подпись подлинная. Дети значатся в описи. Мы забираем их по решению совета.

— У совета нет решения. Решение будет завтра утром.

— Завтра утром будет поздно.

Я сложила лист обратно и не отдала. Он потянулся, но я убрала руку за спину. Блокнотист записал еще одну строчку.

— Если вы не отдадите детей добровольно, — сказал высокий, — мы вернемся с городской стражей. Вы целительница без подтвержденной свободы. У вас нет права держать чужих подопечных против воли рода.