— Этот дом — не против воли рода. Этот дом — против воли дома Вейсс.

Он посмотрел на меня так, как будто я сказала что-то смешное. Потом перестал улыбаться.

— Тогда до завтра. Утром мы будем здесь с указом.

Они ушли. Блокнотист записал последнюю строчку, захлопнул блокнот и пошел следом, не оглядываясь. Я стояла на крыльце и держала чужой документ в руках. Ветер с кряжа бил в лицо, холодный, пахнущий хвоей и железом.

За моей спиной скрипнула дверь.

— Я слышал, — сказал Роан.

Он стоял в дверях кухни, без плаща, в одной рубашке. На скулах синева, лопнувший сосуд в правом глазу. В руке у него была кружка с чаем, но чай он не пил. Он смотрел на документ в моей руке.

— Дай сюда, — сказал он.

Я отдала. Он развернул, прочитал, сложил обратно.

— Ты не отдашь детей, — сказал он.

— Нет.

— Тогда я пойду с тобой в палату. Сегодня.

— Ты потеряешь третье право печати.

— Я знаю.

Я забрала у него кружку. Чай остыл, стал горьким. Я выплеснула его за крыльцо и вернула кружку.

— Тогда допивай горячий, — сказала я. — И давай саквояж. Я возьму браслеты и протокол Ларса. Ты возьмешь эту бумагу и свою печать.

Он посмотрел на свою грудь. Цепь была пустая. Печать остыла. Он поднял руку и положил ладонь туда, где раньше висел металл.

— Печать уже не действует, — сказал он. — Я ношу ее по привычке.

— Тогда сними.

Он снял цепь через голову. Печать легла ему в ладонь — медная, с вытертым гербом, холодная. Он положил ее на перила крыльца, рядом с моей кружкой.

— Если я войду в палату как инспектор, — сказал он, — меня остановят на пороге. Если я войду как свидетель, меня впустят. У свидетеля нет печати.

— У свидетеля есть голос, — сказала я. — И спина.

Он промолчал. Потом кивнул.

— Собирай детей, — сказал он. — Я побреюсь и надену жилет. Через час выходим.

Я вошла в дом. В сенях пахло хлебом и лавандой. На полке под зеркалом лежала серебряная пластинка реестра двенадцати имен. Я взяла ее, завернула в чистую тряпицу, положила в саквояж. Сверху положила жестяную коробку с браслетами. Поверх коробки — протокол Ларса, подписанный ночью против нас обоих. Саквояж стал тяжелым.

Нора выглянула из кухни.

— Ты куда?

— В палату. С детьми.

— С какими детьми?

— Со всеми.

Она посмотрела на саквояж, на мои руки, на мое лицо. Потом сняла фартук, надела чистую кофту и пошла за мной.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — У меня сын в этой описи.

Я не стала спорить. В спальне первого этажа я разбудила Тису, помогла ей надеть чистую рубашку. Олли уже сидел на кровати, без сна, ждал. Я повязала ему на шею платок Роана — тот самый, с чужими духами — чтобы прикрыть ожог, который расплылся к локтевому сгибу. Мальчик не сопротивлялся. Он только посмотрел на меня так, как будто хотел что-то сказать, но не мог.