— У нас есть время до утра, — сказал он. — Утром приведу стражу.

— Приводите, — ответила я. — Утром я варю мазь. Если ваши люди захотят сварить ее вместе со мной, милости прошу.

Он спустился с перил. Лошадь всхрапнула, ударила копытом по мерзлой земле. Блокнотист засеменил за ним.

Тут из-за угла кухни выбежала Тиса. Она была босая, в одной рубашке, с красными пятнами на щеках.

— Илана, там Олли, — сказала она. — Он опять.

Я не дослушала. Саквояж перешел в руки Роана, я побежала к крыльцу. На пороге стояла Марта, она отступила, и я увидела Олли. Он сидел на полу в сенях, привалившись спиной к стене. Правая рука у него была вытянута вдоль тела, ожог от плеча к локтю расплылся темным пятном, которого вчера не было. Глаза закрыты, губы синие.

— Когда стало плохо? — спросила я, опускаясь на колени.

— С полудня, — сказала Марта. — Он не ел, не пил. Я думала, спит.

Я расстегнула ворот его рубашки. Под ключицей кожа вздулась, под ней что-то двигалось. Ожог полз к сердцу. У меня было два часа, может, три. Я достала из кармана передника баночку с мазью, которую сварила прошлой ночью. Пальцы у меня не дрожали. Не имели права.

— Марта, чугунок на плиту. Тиса, воды холодной, чистой тряпки, платок чистый. Роан, браслеты из саквояжа, все двенадцать, на стол в кухне.

Тиса убежала. Роан не шевельнулся.

— Браслеты, — повторила я.

Он поставил саквояж, открыл, вынул жестяную коробку, понес в кухню. Марта подхватила чугунок.

Я осталась одна с Олли на полу в сенях. Его сердце под моей ладонью стучало слишком редко. Мазь пахла лавандой и дымом. Я наносила ее от локтя к плечу, останавливая пятно на каждом сантиметре. Кожа под пальцами становилась горячей, потом ледяной, потом опять горячей. Олли застонал, не открывая глаз. Я шепнула ему его имя, которое помнила с той ночи, когда он сказал его впервые, в подвале, над коробкой с браслетами. Шепнула громче. Пятно замерло на полпути к сердцу.

В кухне загремело железо. Роан раскладывал браслеты на столе, двенадцать кругов из меди, латуни и олова, каждый со своим узором. Потом вошла Марта с чугунком, поставила на плиту, и в сенях запахло травами.

— Олли, — сказала я. — Открой глаза.

Он открыл. Серые, испуганные, живые. Я перевела дух и впервые за весь день почувствовала, что у меня тоже есть сердце, и оно колотится.

— Ты в своем доме, — сказала я. — Ты в безопасности. И у тебя сегодня именины.

Он посмотрел на меня, потом на свою руку. Пятно остановилось. Кожа под ним порозовела. Я помогла ему встать, повела в кухню. На столе лежали двенадцать браслетов, и среди них — его, с еловой ветвью, звездой и тремя точками, последняя точка теперь была тонкой полоской.