— Ожог у Олли, — сказал он тихо. — Он затянулся?

— Нет. Я замедлила его, не остановила. Пока имя не вернется, кожа будет ползти к сердцу.

— Сколько у нас времени?

— Я не знаю. У Тисы было три недели, у него может быть меньше. Может, больше. Я не видела таких ран второй раз.

Он ничего не сказал, и я впервые поняла, что молчание рядом с этим человеком может быть не отстраненным, а просто человеческим. Мы спустились в канцелярию, где пахло старой бумагой и холодной золой, и я зажгла свечу на столе. Пламя качнулось, и я села напротив него, положив перед собой кожаную папку с двумя письмами Маркуса.

— Завтра я вскрою ожог заново и обведу заново, — сказала я. — Если ты принесешь вторую половину браслета, мы соединим их и попробуем открыть имя. Если нет, я буду резать ему руку каждый день, пока клятва не разрешит мне сделать нормально.

— Я принесу.

— Ты сказал это вчера.

— Сегодня я это записал.

Он вытащил журнал, раскрыл на чистой странице и написал короткую строчку: «Половина браслета с ожогом Олли будет передана целительнице Форд И. завтра до полудня для соединения». Подпись, дата — впервые за два дня с датой. Я прочитала и кивнула, и мои пальцы под фартуком сжались в кулак.

— Тогда ложись, — сказала я. — Вторая комната наверху, за мансардой. Белье в сундуке, печь я растопила утром.

— Ты не запираешь дверь?

— Запираю. Ключ у меня.

Свеча оплыла на два пальца, и я поняла, что сижу за столом слишком долго. Правая половина браслета лежала на тряпице, левая — рядом, и стык между ними был тоньше волоса. Я убрала обе в кожаную папку, к письмам Маркуса, и застегнула медную пряжку. За стеной в спальне Тисы скрипнула кровать — кто-то из детей ворочался. Потом снова тишина, и я осталась одна.

Канцелярия прежней хозяйки пахла пылью, сургучом и застарелым страхом. На стене висел реестр имен, и теперь, ночью, когда Роан ушел к себе, я подошла и сняла его. Страницы пожелтели, записи были сделаны двумя почерками: прежний смотритель писал крупно, с нажимом, Вера — мелко, с хвостиками. На последней странице я увидела запись, которую не заметила днем. Полустертая строка: «Отпущено по родственной опеке — дом Вейсс, четыре имени». Четыре. Не два, как говорил Роан, не шесть, как я думала. Четыре.

Я переписала запись в свою тетрадь и поставила дату — впервые за два дня с датой в моих записях. Потом положила реестр на место и задула свечу. В темноте канцелярия сжалась вокруг меня, и я слышала, как где-то внизу, под полом, капает вода — труба под кухней не выдержала ночного холода.

Утром я проснулась от стука. Нора стучала в дверь моей комнаты — коротко, сухо, как стучат люди, которые не верят, что их услышат. — Хозяйка, — сказала она, — у крыльца стоит поверенный палаты опеки. С бумагой. Я натянула платье, накинула фартук и спустилась. В сенях пахло сыростью и дымом — Нора уже растопила печь, и огонь гудел ровно, как хорошее сердце. У двери стоял Ларс Вельт в мокром плаще, без шляпы, и протягивал мне сложенный вчетверо лист.