— Целительница Форд И., — сказал он, и голос у него был слишком ровный для человека, который пришел в шесть утра. — Палата опеки требует у вас реестр воспитанников за последние пять лет. С подписями и печатями.

Я взяла лист, не разворачивая. — С какой целью? — Для проверки оснований родственной опеки, выданной домом Вейсс. — Родственной опеки, — повторила я. — У нас в приюте нет никого под родственной опекой дома Вейсс. — Значит, реестр это подтвердит, — сказал он, и я впервые увидела, как у него дрогнули пальцы. Ларс Вельт боялся, и боялся не меня. Я развернула лист. Под требованием стояла подпись советника Дейна и гербовая печать, та самая, которую я вчера узнала на его втором письме. Только здесь, в официальной бумаге, печать была одна, а вчерашняя — без малого совета — другая. Значит, Маркус больше не притворялся, что действует от палаты. Он действовал от своего имени и от имени дома Вейсс, и печать палаты короны он просто поставил сам. Ларс это видел, и я видела, что он видел. Я сложила лист обратно. — Подождите здесь, — сказала я. — Я принесу реестр. И я хочу, чтобы вы его прочитали вместе со мной. При свидетеле.

Ларс кивнул. Я пошла наверх, в канцелярию, и по дороге заглянула в комнату, где ночевал Роан. Дверь была приоткрыта, и он уже сидел на кровати, без мундира, в одной рубашке, и смотрел на меня так, словно знал, зачем я пришла. — Палата опеки, — сказала я. — Маркус требует реестр. Прислал Ларса. — Я слышал, — сказал Роан. — Я не спал. — Тогда иди вниз, — сказала я. — И оденься. Ты мне нужен не как инспектор, а как свидетель. Он встал, и я увидела, как у него на спине, под тканью рубашки, шевельнулась лопатка — старый ожог, тот самый, который я вчера обвела в тетради. Роан Кель, мальчик, у которого украли имя. Взрослый мужчина, который пришел закрыть дом, где детей превращают в драконов. И мой единственный свидетель против Маркуса Дейна. Я достала из папки реестр и понесла вниз, и в кармане у меня лежали две половинки сломанного браслета, которые сегодня впервые должны были стать целым.

Он посмотрел на меня долго, без улыбки, без нажима, и я впервые разглядела в его лице ту самую трещину, которая появляется у людей, слишком долго проживших в чужом регламенте.

— Спокойной ночи, — сказал он и вышел.

Я сидела за свечой одна и слушала, как наверху скрипит половица, потом стихает, потом снова скрипит — он раздевался. Потом тишина, и только дождь, и только мое дыхание, и только левая половина браслета, которую я вынула из кармана мундира, пока он поднимался по лестнице, и положила рядом с правой. Они легли вровень, и стык совпал так чисто, что я на минуту перестала дышать. Утром я отнесу половину Роана обратно в его карман и заберу его вторую. Никто из нас не узнает, что они лежали рядом уже сегодня.