Ларс. Вы прочитали четыре письма. Вы видели, что мое увольнение подписано человеком, который потом приписал к нему свою фамилию. Вы держали в руках копию, в которой изменена дата. Скажите мне, что именно вы запишете в протокол: что я нарушила клятву, или что палата нарушила закон, вышвырнув меня на улицу без печати?

У него на скулах выступил румянец, и я поняла, что он не спал эту ночь. Не от страха, от совести. Чиновник с недавним шрамом и слишком чистыми ногтями, которого послали закрыть чужой дом, а он сидит за чужим столом и видит, как на этом столе лежат документы, против которых его предписание не стоит ничего.

Я запишу, что вы получили предписание, отозвались на него лично и предъявили четыре документа, которые вызывают сомнение в законности увольнения, сказал он и сам испугался собственных слов.

Роан подвинул к нему чистый лист и подал перо. Ларс взял его, и я увидела, как перо пошло по бумаге сначала неровно, потом ровнее. Я встала, потому что не могла сидеть, пока чужой человек решает мою судьбу, и подошла к печке, где Марта держала ложку на весу. Марта, суп сейчас скиснет. Она кивнула и начала мешать, но глаза у нее были мокрые, и она не прятала это от меня.

Я обернулась к столу и увидела, что Роан сидит так близко к Ларсу, что его плечо почти касается чужого плеча. Я знала, что он делает. Он не защищал меня, он молча показывал чиновнику, что в этом доме за столом сидит не одна целительница без печати, а бывший инспектор короны, который добровольно отдал свою печать за чужого ребенка. Роан смотрел на Ларса, и Ларс это видел, и я впервые поняла, как тяжело быть человеком, который только что расписался в собственной честности.

Ларс Вельт, сказала я, не повышая голоса. Вы сейчас пишете не для Маркуса Дейна. Вы пишете для того чиновника, которым хотите быть через двадцать лет. Если вы закроете глаза сегодня, эта подпись ляжет вам на совесть, как ожог, и никакая мазь не снимет.

Он поднял голову, и я увидела в его глазах то, что видела только у пациентов перед обмороком: страх и облегчение одновременно. Он дописал последнюю строку, положил перо и посмотрел на меня, и я поняла, что он сделал свой выбор.

Я возьму ваш протокол с собой, сказал он. И я подам его через канцелярию с пометой о разногласии с предписанием. Это все, что я могу сделать сегодня. Больше у меня нет полномочий.

Это больше, чем вам позволят сохранить, сказала я и впервые за этот день протянула ему руку не через стол, а через воздух. Он пожал ее, и я почувствовала, какая у него холодная и влажная ладонь, и какие у него честные пальцы, которые еще не научились лгать.