Спасибо, сказала я и впервые сказала это вслух, глядя ему в переносицу, потому что в глаза смотреть было рано.

Он кивнул, и я увидела, как у него напряглись жилы на шее, когда он проглотил эту короткую фразу вместе с супом. Мы сидели молча, и молчание было уже не тяжелым, а просто полным, как наполненная миска, и я впервые подумала, что, может быть, в этом доме можно жить вдвоем, если не торопиться.

Наверху скрипнула половица, и я подняла голову. Дети проснулись, и это значило, что через минуту начнется обычная работа: перекличка, завтрак, перевязки, проверка ожогов, и что я должна встать и пойти к ним, потому что без меня они боятся. Я отодвинула миску и встала, и Роан тоже встал, и мы оказались слишком близко в проходе между столом и лавкой, и я почувствовала на своей щеке тепло его дыхания, пахнущего хлебом и чернилами. Он не отступил, и я не отступила, и секунда растянулась так, что я услышала, как стучит его сердце, или мне показалось, что услышала.

Нора пришла, сказала я тихо, и это было одновременно правдой и спасением.

Он отступил на полшага, и я увидела, как дрогнули его губы, будто он хотел сказать что-то и раздумал. Нора действительно стояла в дверях кухни с полотенцем на плече и смотрела на нас так, словно знала все, что мы оба не умели произнести, и я мысленно пообещала себе поговорить с ней позже, когда будет время и когда я сама пойму, что именно между нами только что произошло.

Дети ждут, сказала Нора. Олли не ест, пока вас не увидит.

Я кивнула и пошла к лестнице, и Роан пошел за мной, и его шаг звучал за моей спиной ровно и тяжело, как обещание, которое он мне пока не дал.

Утро началось с того, что в дверь постучали. Не кулаком, не палкой, а костяшками пальцев, сухо и коротко, как будто человек на крыльце считал удары. Нора метнулась к окну, прижала ладонь к стеклу, и я увидела, как побелели костяшки. За воротами стоял человек в сером дорожном плаще, с маленькой печаткой на воротнике, и рядом с ним двое стражников в мундирах палаты опеки, но без наших, городских, наши знают меня в лицо.

Я вытерла руки о передник, посмотрела на Роана. Он стоял у стены, и я впервые увидела, как у него осели плечи, когда он понял, что я смотрю не на него, а на дверь. Его печать теперь ничего не значила, и человек за воротами знал это лучше нас.

Открывай, сказала я Норе. И принеси из кладовой три чистые чашки, не из тех, из которых мы пили вчера.

Нора кивнула и побежала, а я подошла к столу, выдвинула ящик и положила перед собой кожаную папку. Пять бумаг, каждый лист на месте, каждый сгиб разглажен утюгом, потому что я знала, что эту папку однажды откроют чужие руки. Марта Зейн вошла следом за мной, молча поставила чайник на плиту и встала у печки, сложив руки под фартуком, и я была ей благодарна за то, что она не спрашивает, потому что спрашивать сейчас было бы лишним.