Человек вошел без приглашения, и я узнала его по глазам, прежде чем узнала по лицу. Маркус Дейн, мой бывший наставник, советник палаты опеки, тот самый человек, который подписал мое увольнение и приписку к копии, не глядя мне в глаза. Он был ниже, чем я помнила, и руки у него были мягкие, учительские, с чернильным пятном на среднем пальце, и от этого пятна у меня свело челюсть.

Хозяйка, сказал он, и я услышала в этом слове привычку называть меня чужим титулом, как будто я всегда была для него только функцией, а не именем.

Садитесь, Маркус Дейн, сказала я и не назвала его наставником, потому что это слово сегодня стоило дороже, чем он мог заплатить.

Он сел напротив меня, и я положила ладонь на папку, не раскрывая, и он увидел, как я это сделала, и я увидела, как он это увидел. Роан остался стоять у стены, и я знала, что он не сядет, потому что сейчас это стол переговоров, а не стол ужина, и за этим столом у него нет места.

Я привез вам предписание, сказал Маркус, и голос его звучал так, как звучат голоса людей, которые привыкли, что им не перечат. Приют Вейн подлежит передаче под опеку палаты в связи с нарушениями, выявленными в ходе инспекции. Дети будут распределены по лечебницам, имена запечатаны как утраченные, дело закрыто.

Он положил на стол лист с гербовой печатью, и я увидела, как блеснула печать, и как Марта у печки закрыла глаза, и как Нора в дверях забыла про чашки. Я посмотрела на лист, потом на Роана, потом на Маркуса, и я знала, что если я сейчас промолчу, этот лист станет правдой, а если я сейчас заговорю, он станет ложью.

Я положила ладонь на предписание, не убирая папки.

Маркус Дейн, сказала я, вы подписали мое увольнение без печати палаты. Вы приписали к копии письма свою подпись, не вызвав меня на совет. Вы передали ключи от приюта за сутки до инспекции, чтобы я не успела проверить реестр. И вы сейчас сидите за моим столом и требуете отдать детей, которых вы даже не пересчитали.

Он моргнул, и я увидела, как у него дернулась щека. Роан у стены выдохнул, тихо, как человек, который впервые за долгое время услышал то, что и так знал, но боялся назвать.

Вы обвиняете советника палаты, сказал Маркус, и голос его стал выше, потому что я попала в то место, где у него кончалась уверенность.

Я называю вещи своими именами, сказала я. И если вы хотите закрыть приют, вы сначала объясните палате, почему в подвале двенадцать браслетов с именами, которые вы считали утраченными.

Марта Зейн поставила перед ним чашку, и чашка звякнула о блюдце, и этот звук был единственным, что осталось в комнате, когда я замолчала. Маркус посмотрел на чашку, потом на меня, и я увидела в его глазах то, что видела только один раз в жизни, у пациента, который понял, что его обманули: страх, смешанный со стыдом, и желание попросить прощения, которое он никогда не произнесет вслух.