У вас нет полномочий, сказал он, и голос его осел.

У меня есть кожаная папка, сказала я. И в ней пять бумаг, которые вы подписали и не вспомнили. Если вы хотите забрать детей, забирайте вместе с подписями.

Я подвинула папку к нему по столу, и он не взял ее, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев на коленях. Роан шагнул от стены, и я почувствовала, как воздух между нами стал плотнее, и Марта перестала дышать, и Нора в дверях прижала к груди чашки.

Я подам жалобу, сказал Маркус.

Подавайте, сказала я. Через ту же канцелярию, через которую вы подавали мое увольнение. И когда наблюдатель спросит, почему двенадцать детей должны были исчезнуть без следа, вы расскажете ему про браслеты, про дом Вейсс и про свою подпись.

Он встал, и стул скрипнул по полу, и я услышала, как этот звук отдался в сенях. Маркус посмотрел на Роана, и я увидела, как между ними прошло что-то, чего я не поняла, но что было связано с их общим прошлым в малом совете, и от этого мне стало холодно, потому что я впервые поняла, что у этого дела есть лицо, которого я еще не видела.

Я вернусь с наблюдателем, сказал Маркус.

Возвращайтесь, сказала я. И привезите с собой расписку прежнего смотрителя, потому что без нее ваше дело не стоит и этой чашки.

Он ушел, и стражники за ним, и я села на лавку, и колени у меня задрожали так, что Марта это увидела и накрыла мои руки своей ладонью, сухой и теплой, пахнущей хлебом и луком.

Когда за Маркусом закрылась калитка, я еще с минуту сидела неподвижно, и руки у меня под ладонью Марты были холодные, хотя на печке уже вскипал чайник. Потом я убрала ее ладонь, встала и пошла к столу. Мне нужно было сделать три вещи, прежде чем страх доберется до горла: переписать предписание Маркуса в свою книгу, собрать браслеты и закрыть подвал на ключ, который больше никому не отдам.

Я открыла кожаную папку и вписала в отдельный лист число, имя Маркуса и слово «предписание», а рядом, через черту, написала «без малого совета». Почерк у меня всегда был ровный, лекарский, без наклона, и от этого строка выглядела как приговор, хотя была просто записью. Роан подошел и встал за моим плечом, не читая, но и не отходя, и я почувствовала его тепло на своей шее и запах чужого одеколона, который за день стал почти привычным.

Я хочу спуститься в подвал, сказала я. И забрать коробку. Сегодня в этом доме никто не спустится туда без меня.

Он кивнул, и я поняла, что спорить он не будет, и от этого внутри стало тесно, потому что привычка отталкивать его руку жила во мне сильнее, чем благодарность, и я сама не знала, что с этим делать.