Когда Ларс ушел, я села на лавку и впервые за утро почувствовала, как болят плечи. Роан стоял у двери и смотрел мне вслед, и я знала, что он не подойдет, потому что сейчас нельзя, и от этого его молчание было тяжелее любого прикосновения. Марта поставила передо мной миску супа, и я поняла, что пахнет он уже не тревогой, а просто хлебом и картофелем, и это пахло домом.

Я подняла миску обеими руками, и пар обжег мне переносицу. Хлеб был теплый, картофель сладковатый, и впервые за утро горло не сопротивлялось глотку. Роан стоял у двери и не садился, и я поняла, что он ждет, пока я сама его позову, потому что этот дом больше не его юрисдикция, а мой. Марта Зейн у печки вытерла фартуком мокрые глаза и поставила перед ним вторую миску, не спрашивая разрешения, и я увидела, как он чуть дрогнул, когда деревянный край коснулся стола.

Садись, сказала я. Ты сегодня ел в последний раз, когда стоял на крыльце у палаты опеки.

Он сел напротив, и колени наши под столом едва не столкнулись, но я убрала ногу раньше, чем он это заметил, и сделала вид, что поправляю сапог. Миска у него была та же, из которой ел Ларс, и я подумала, что надо будет потом вымыть ее отдельно, не из брезгливости, а потому что так правильно. Руки у него пахли чернилами и тем чужим одеколоном, который я уже научилась узнавать за версту, и я положила ложку, чтобы не смотреть на его пальцы.

Я должен отвезти заявление в малый совет завтра на рассвете, сказал он. Открыто, через канцелярию, с подписью и печатью, которая уже ничего не значит. Я хочу, чтобы вы знали, что я еду один и без охраны.

Я кивнула и не стала спрашивать зачем, потому что за этим скрывалось то, чего я не хотела слышать за столом: что без печати он становится мишенью для тех, кому мы сегодня перешли дорогу. Марта налила ему кипятку, и он обхватил кружку так, будто она была единственным теплом, которое у него осталось. Я почувствовала укол стыда, потому что сама так же держала свою первую кружку в подвале дворцовой лечебницы, когда меня выставили за дверь без выходного.

Тебе нужна лошадь, сказала я. У Марты есть знакомый конюх на Старой Меже, он не спрашивает документов, если платят за две недели вперед.

У меня есть, сказал он. Я продал повозку еще вчера вечером, чтобы купить муку и соль.

Я перестала жевать. Мука была моей мукой, соль была моей солью, а он заплатил за нее из чужого кармана, и от этого у меня защипало в глазах, хотя я не собиралась плакать при нем второй раз за утро. Марта отвернулась к печке, и я была ей благодарна за это больше, чем за горячий суп.