— Больно? — спросила я.

— Терпимо, — ответила она. — Я думала, будет хуже.

Роан вышел на крыльцо неслышно, я даже не сразу его заметила. Он стоял у двери, в расстегнутой рубахе, и волосы у него были мокрые после умывания, и я впервые подумала, что он умывался не для порядка, а чтобы смыть с себя запах чужого кабинета, в котором сидел весь день. Он посмотрел на руку Тиси, на меня, на фляжку, и я видела, как у него сжались пальцы на косяке.

— Я отнесу ее вниз, — сказал он тихо.

— Не надо, — ответила я, не поднимая головы. — Я сама.

Он не ушел. Он сел на ступеньку ниже нас, спиной к крыльцу, и его плечо оказалось на уровне моего бедра, и я впервые подумала, что он умеет сидеть так, чтобы не мешать и не уходить. Я продолжала работать, разматывала повязку до конца, промыла ожог, наложила свежую мазь из своей сумки, которую всегда носила с собой, и перебинтовала руку Тиси чистым лоскутом, который достала из кармана. Лоскут был из моей старой рубашки, и я не знала, почему не пожалела его для этого.

Тиса посмотрела на свою руку, потом на меня, и впервые за долгое время у нее дрогнула нижняя губа.

— Это от браслета? — спросила она тихо.

Я не соврала и не сказала правды. Я сказала третье, то, что могла сказать.

— Это от того, что кто-то забыл, как тебя зовут, — ответила я. — Когда мы вспомним, ожог перестанет расти.

Она кивнула и ушла в дом, и я слышала, как она шлепает босыми ногами по мокрому полу, и эти звуки были первыми за утро, которые не пугали. Я сидела на ступеньке, и моя рука пахла мазью, и я не сразу поняла, что Роан все еще сидит ниже, спиной ко мне, и его плечо почти касается моего колена.

Я положила руку ему на плечо, сама не знаю зачем, может, чтобы он не ушел, может, чтобы почувствовать, что он настоящий. Под рубашкой его плечо было горячим, и я впервые подумала, что он тоже плохо спал, и что его ожоги, которые я видела вчера, наверняка болели от холода.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что не ушел ночью.

Он не обернулся, только накрыл мою руку своей, и его пальцы были холодные, и я поняла, что он не грел меня, а грелся сам. Я не отняла руку, и мы сидели так, пока с крыши не сорвалась капля и не упала мне на колено, и я впервые за много дней не вздрогнула.

— Я знаю, — повторила я. — Но в этот раз ты поедешь не как инспектор, а как человек, которому я даю слово. И если ты завтра назовешь меня в комиссии обвиняемой, я запишу и твое имя, рядом с именем агента.

Он посмотрел на меня так, будто я его ударила, и я пожалела о своих словах ровно на секунду, а потом перестала жалеть, потому что в этом доме врали все, и я больше не могла позволить себе роскошь верить на слово.