Так-то оно так, но… всё это означало даже не «двойную», а уже «тройную» или даже «четверную» игру — поскольку к повседневным заботам коммерсанта и резидента советской разведки прибавились ещё и обязанности как приставленного к Троцкому наблюдателя, так и агента самого Троцкого в СССР. И уж чего-чего, а душевного равновесия такая ситуация не добавляла. Всё было слишком зыбко, слишком неясно, слишком запутанно — и стало ещё запутаннее, когда перед отъездом из Константинополя сын Льва Давыдовича вручил Яше несколько отцовских статей, а так же две книги, которые Яша должен был вручить в Москве жене или сводной сестре Седова. Книги эти были не простые, а с секретом: в каждой на нескольких станицах особым химическим раствором было написано послание. И вот как поступать с ними — передать по назначению, или отдать Трилиссеру, и пусть делает с ними что захочет — Яша никак не мог решить. Зато ясно понимал, к чему могут привести эти игры, в которые он, похоже, заигрался окончательно.

Первый нервный срыв случился с ним уже после отбытия из Константинополя — по иронии судьбы, на борту парохода «Ильич», куда его пришлось доставлять скрытно, под видом заболевшего матроса. И вот, после двух с лишним месяцев сумасшедшего напряжения, подозрений слежки и постоянного ожидания провала он вдруг оказался среди своих, советских людей, мог, ничего не опасаясь, говорить по-русски, и к тому же не надо сдерживать себя в плане выпивки — и «поплыл».

И как поплыл! Яшу, и так-то склонного к хвастовству и позёрству, понесло, не хуже, чем Остапа Бендера на знаменитом заседании васюкинского шахматного клуба. Он намекал морякам, что им выпала великая честь — везти домой его секретную персону, выполнявшую важное задание за границей. Обещал своё покровительство, если таможенники в порту вздумают цепляться, сыпал рассказами «из жизни тайного агента», полными леденящих кровь подробностей; уверял, что занимался переброской оружия в Сирию и Палестину «для друзей нашей страны», и всё это время пил, пил, пил. Он даже предложил одному из новых знакомцев войти в боевую группу, которую он якобы набирает из надёжных людей для «особой миссии» — причём «избранным» оказался ни кто иной, как председатель судового комитета.

Опомнился Яша лишь сойдя на берег в Одессе, и только тогда понял, что натворил. Но — слово не воробей; сомневаться в том, что кто-нибудь из его слушателей-собутыльников уже строчит донос в органы, не приходилось. А значит, предстояло делать то, что он за эти годы освоил в совершенстве: выкручиваться, спасая свою голову.