— Яков Григорьевич, что это значит?

В глазах Гоппиуса — недоумение пополам со страхом.

— Откройте дверь! Я немедленно звоню товарищу Бокию!

…в самом крайнем случае, значит? Вот, кажется, и припёрло…

— Заткнитесь, Гоппиус! — он сел в кресло и, помедлив всего секунду, решительно напялил на голову блестящую полусферу. — Давайте, подключайте, что там у вас положено! И учтите, если они ворвутся, то первая пуля ваша. Мне терять нечего.

На лестнице застучали сапоги «коллег». Или это только кажется? И что он там возится, уверял же, что всё подготовлено заранее! Или, врал?

…все, все врут! Врут и предают…

— Готово! — Гоппиус отошёл от стола, на котором рассыпала бледные электрические искры какая-то проволочная спираль. — Но должен вас предупредить, что это чрезвычайный риск. И потом — чего вы добьётесь? Даже если опыт пройдёт успешно, вас всё равно арестуют!

Ствол пистолета дёрнулся к учёному.

— Сказал же — заткнись! На счёт три включай свою шарманку. Всё понял?

Гоппиус кивнул и стал засовывать в нагрудный карман платок, который он, оказывается, всё это время держал в руке. Яша заметил, как крупно дрожат его тонкие, бледные пальцы, все в пятнах лиловых чернила.

…Жить хочу! Как угодно, хоть кошкой, но жить!..

— Стоп! Карандаш есть? И бумага?

Шорох, треск рвущейся бумаги.

— Пожалуйста. Но…

Цифры и латинские буквы — в три столбца. Тот, кому адресовано, всё поймёт. Если получит, разумеется.

— Держите! Передать надо… вот!

Одна-единственная фамилия на оторванной половинке странички. Заведующий лабораторией не тот человек, на которого можно положиться, но — вариантов нет.

— Передадите, если со мной что-нибудь случится. И не советую проявлять инициативу — не поверят, вас же и обвинят. Это ясно?

— Да, но я…

— Головка от… рот закрой, кому сказано!

… теперь бумажку в рот, сжевать, проглотить. Кажется, всё?..

— Готово? Тогда — раз… два… три!

Гоппиус, закусив губу и сморщившись, словно от натуги, дёргает вниз эбонитовую рукоятку рубильника.

Треск электрических разрядов, лиловая вспышка, стеклянное крошево сыплется с потолка, из сетчатых абажуров электрических лампочек. Острый запах озона смешивается с вонью сгоревшей проводки.

Темнота.

— А-а-а! Дяденьки! За что меня?.. Отпустите!..

Старший опергруппы — крупный, мордатый, в фуражке с синим околышем, синих же диагоналевых галифе и щегольской (столица всё же!) горчичного цвета гимнастёрке, с тремя «кубарями» на петлицах и знаком «10 лет ОГПУ» на клапане нагрудного кармана — рассматривал задержанного, не скрывая недоумения. Когда на инструктаже предупредили, что «объект» умеет уходить от слежки, вооружён и, возможно, окажет сопротивление, он, готовясь к возможным трудностям, взял с собой троих лучших оперативников — и в результате они сейчас выковыривают из странного вида деревянного кресла вопящего, обливающегося слезами типа, на заграничных брюках которого расплывается тёмное, воняющее аммиаком пятно. И голос — никак не подходящий опасному врагу, прошедшему, огонь и воду. Почти детский, тонкий, писклявый, захлёбывающийся паническим воем.