Опомнился только когда наша «Антилопа-Гну» (при ближайшем рассмотрении это оказалась отечественная НАМИ-1, считающаяся, в отличие от заполонивших столичные улицы «Испано-Суиз», «Паккардов» и прочих буржуйских «Роллс-Ройсов» машиной чуть ли не пролетарской) затормозила у знакомого бледно-жёлтого фасада. Я пригляделся — и вздрогнул от удивления. Это была моя альма матер, ВУЗ, где я честно оттрубил пять годков и в чьих подвалах отыскал амбарные книги, с которых и началась вся эта катавасия!

Лестницу, ведущую вниз, в подвальную лабораторию', а так же её саму, я помнил как бы двойной памятью — с одной стороны, своей собственной, в которой остались облезшая штукатурка, многолетний слой пыли, покрывающий антикварное оборудование, да скалящийся кирпичными обломками пролом в стене. С другой стороны, небогатый опыт, обретённый в теле несчастного Алёши Давыдова, настойчиво выдавал картинку, почти целиком совпадающую с тем, что я видел сейчас своими глазами: узкий коридор, освещённый редкими электрическими лампочками, упрятанными в проволочные сетки. Железная дверь в стене, за которой нечто, напоминающее лабораторию «сумасшедшего учёного» из старых чёрно-белых или даже немых кинофильмов. Приборы в деревянных корпусах и с чёрными эбонитовыми ручкам и настроек; очень много проводов, обнажённых медных спиралей и фарфоровых тарелок-изоляторов, наводящих почему-то на мысль о генераторах Тесла. Здесь даже химические реторты были, большие и не очень, соединённые стеклянными трубками и змеевиками!

А в середине всего этого варварского великолепия покоилось на низком деревянном помосте ОНО — кресло, обмотанное проводами, проводками и с кожаными ремнями для рук и ног, которые почему-то не остались в моих воспоминаниях. Металлическая шапочка на затыльнике кресла тоже была — из тонкого алюминия, утыканная какими-то стержнями и даже, кажется, радиолампами.

…и в обоих «слоях реальности» присутствовало кое-что ещё. Кое-что, замеченное мною ещё в пыльном подвале, в восемьдесят третьем, и резанувшее в новой, восстановленной памяти, когда меня вынимали в полубессознательно состоянии из этого самого кресла…

Аэрофотоснимок Сейдозера и его окрестностей был памятен мне в двух ипостасях: в виде потемневшего, малоразборчивого, с истрёпанными краями листка, провисевшего на стене никак не меньше восьми десятков лет, и как его же двойник, слегка пожелтевший, но вполне позволяющий различить и сетку объектива фотокамеры, и карандашные пометки исследователей. А вот и ещё два листка с теми же примерно очертаниями озера и окружающих горных хребтов — обычная, ещё дореволюционная топографическая карта, а рядом сделанные химическим карандашом кроки. Судя по уверенным линиям и массе специфических пометок, делал их профессионал.