— Ты это — серьезно?

Кирилл удивился — казалось бы, куда серьезнее. Все-таки чувство юмора у него и у адаптов сильно различалось.

— Конечно. Ты ведь пострадал из-за меня. И ты спас мне жизнь. Если ты считаешь, что так будет справедливо, я согласен.

В глазах у Рэда мелькнуло… ну, отдаленно, конечно… но все же это впервые было что-то, похожее на уважение. Спросил он, однако, тем же пренебрежительным тоном:

— Ты же боли боишься? Сам сказал, что ни разу пальцем не трогали?

— До тебя — никто и никогда.

Однако, увидев возмущение в глазах Рэда, Кирилл вспомнил, что хватания за плечо, рывки и пинки адапт совершенно искренне «троганием» не считает.

Он вдруг почувствовал, что устал. Объяснять и спорить не осталось ни сил, ни желания.

— Послушай. Мы с тобой оба… неважно себя чувствуем. Если ты собрался меня бить — бей. И закончим с этим.

Рэд снова надолго замолчал, приглядываясь к Кириллу.

А тот понял, что так вымотался — и физически, и морально, таким сильным было напряжение сегодняшней ночи, что никакие разглядывания его уже не трогают. Что спокойно может, не стесняясь, раздеться и лечь в постель. И, оказывается, ничего не жаждет так, как этого простого действия.

— Я ложусь, — объявил Кирилл. — Уже почти светло.

Рэд молчал.

Кирилл задул фонарь и, отвернувшись к своей койке, разделся. Когда повернулся назад, Рэд лежал в прежней позе — на животе.

— Хорошего отдыха, — машинально, давно перестав рассчитывать на ответ, пробормотал Кирилл.

И неожиданно услышал:

— Тебе тоже… великомученик.

* * *

Проснувшись вечером, Кирилл понял, что все, что у него болело до сих пор, не болело вовсе. Раненное плечо жгло, и что-то в нем пульсировало мерзкими толчками. Ноги гудели. А еще раскалывалась голова, и страшно хотелось пить.

— Хорош дрыхнуть! — будто сквозь вату долетел голос Рэда.

Кирилл с трудом разлепил веки. Командир был уже одет.

— Шевелись давай!

— Даю, — покорно согласился Кирилл.

То есть, попытался согласиться. Горло вместо слов издало невнятный, еле квакнувший звук. Кирилл попробовал подняться — и, не сдержавшись, застонал.

— Ты чего?

Рэд обернулся к нему. Сдвинул брови. Бросил одеяло, которое складывал, и положил руку Кириллу на лоб — так быстро, что тот не успел отвернуться.

А ладонь у Рэда оказалась неожиданно приятной. Широкая и прохладная, она закрыла всю Кириллову многострадальную голову, и веки сами собой опустились.

— Я встаю, — пообещал Кирилл. — Еще одну минуточку, ладно?

— Твою мать, — прорычал Рэд — услышавший вместо слов неразборчивое бормотание.

Отнял ладонь и быстро вышел в коридор.

— … Даже думать не смей! Куда ты его потащишь? Такая температура у мальчика шпарит!