В подтверждение этого в арочном проеме появилась фигура Ареты.

— Мой царь, махтар дворца (управляющий) докладывает, что обед готов и стол на террасе накрыт.

«Что ж, запасайся терпением, дружище, — иронично посмеиваюсь над самим собой. — Оно тебе скоро понадобится!»

* * *

Сидя в торце длинного эллипсовидного стола, смотрю на спускающуюся по ступеням Барсину. Стройный силуэт просматривается сквозь складки шелкового бледно-розового пеплоса, изящная походка чуть раскачивает пышные бедра, а большие миндалевидные глаза смотрят свысока и насмешливо.

«Если не знать, то ни за что не скажешь, что ей уже пятьдесят!» — мысленно ставлю «мамочке» пять баллов и поднимаюсь навстречу.

— Доброго дня, мама! — Чуть склоняю голову в почтительном поклоне. Слово «мама» по-прежнему дается мне с трудом, и я стараюсь использовать его как можно реже.

— Добрый день, сынок! — Барсина обняла меня за плечи, и на миг ее губы почти коснулись моего уха. — Я очень рада, что ты, наконец-то, нашел время для своей матери!

Она не упустила возможности уколоть, но я не обращаю внимания. Отдавая дань вежливости, расспрашиваю ее о том, как ее устроили, понравились ли ей комнаты. В ответ получаю целую кучу ядовитых замечаний и, спокойно пропустив их мимо ушей, приглашаю ее к столу.

Гуруш галантно отодвигает стул, предлагая ей сесть, и тут Барсина брезгливо надувает губки.

— Что это? — Ее накрашенный ноготь указал на стул.

— Это стул, мама! — Обойдя большой эллипсовидный стол, я демонстративно сажусь с другой стороны. — На нем сидят.

Надо сказать, что до этого все свои нововведения — типа стул, стол, ложка, вилка и прочее — я использовал только для себя. Даже пируя с друзьями, я отдавал дань дурацкой лежачей традиции, но так к ней и не привык. Здесь же, в Келене, я решил, что хватит издеваться над собой, и ввел в обиход принимать пищу сидя. Кто тут царь в конце концов!

Все, кого я приглашаю к своему столу, уже привыкли, но Барсина в моей столовой первый раз, и в выражениях она не стесняется.

— Геракл, ты ведешь себя как варвар, — ее глаза метнули в меня молнию. — Что за дикость — есть сидя! Неужели даже ради матери ты не можешь пообедать так, как это делают цивилизованные люди?

«То есть лежа, — мысленно не могу удержаться от сарказма. — Слышали бы тебя твои далекие потомки!»

Старательно не обращаю внимания на ее бурчание и по-доброму улыбаюсь на ее недовольство.

— Если тебе так уж не нравится, то я могу приказать подать тебе обед в твои покои. — В отличие от улыбки на лице, мои слова звучат более жестко, и это приводит Барсину в чувство.