В глазах Отто, смотревших на нее, что-то загорелось.

— Каждое поколение боится, что следующее уничтожит этот мир. — Он толкнул конверт обратно к Аве. — Но я верю, что вам, возможно, удастся его спасти.

Ава помедлила, прежде чем взять конверт.

— Пусть история Петры никогда не забудется, потому что я думаю, что ее уже нет с нами. — Отто сглотнул, задумался на несколько мгновений и вытащил из кармана еще один конверт, на этот раз белый и чистый. — Я смогу раздобыть вам еще газет, но пока это все, что есть.

— Спасибо за то, что доверились мне, — сказала Ава, бережно принимая оба конверта.

— Спасибо за понимание, — кивнул Отто, встал и ушел, оставив после себя благоуханное облако серого дыма.

* * *

Искушение вытащить из сумочки письмо Отто и прочитать его на ходу было почти нестерпимым — его драгоценное для владельца содержание автоматически стало драгоценным и для Авы, — но она призвала на помощь терпение и не трогала письмо до следующего дня, когда оказалась в посольстве, в большом зале для совещаний.

В свое время в Библиотеке Конгресса через ее руки прошли многие важные и ценные издания: средневековый трактат тринадцатого века по медицине и целительным свойствам камней, написанный выцветшими чернилами по пожелтевшему, в коричневых пятнах, пергаменту; «Федералист» восемнадцатого века с изящной подписью Элизы Гамильтон наверху — этот сборник из своей личной коллекции Томас Джефферсон продал библиотеке после того, как пожар уничтожил часть фондов. Ава даже держала в руках хранящийся в библиотеке экземпляр гуттенберговской Библии.

И вот, с неменьшим почтением, она извлекла из конверта письмо Петры и положила его на стол перед собой.

«Драгоценный брат!

В настоящий момент я сижу на Вель д'Ив — спортивной арене, куда ты приезжал болеть за наших велосипедистов на Олимпийских играх пятнадцать лет назад. Стеклянный потолок покрасили в синий цвет, чтобы скрыть от бомбардировщиков, и в получающемся зеленом отсвете лица смотрятся жутко. Еще хуже то, что на дворе лето и печет солнце, и мы как под крышкой. Нас собираются держать здесь всех вместе — тысячи людей, которых они поймали, свезли сюда и набили, как скот в загон. Окна закрыты наглухо и не пропускают ни спасительный воздух снаружи, ни выпускают вонь изнутри. А воняет здесь ужасно. Туалеты или закрыты, или забиты, и дышать совершенно невозможно.

Я собиралась написать тебе только о нашем местоположении, но поскольку нашлись ручка и бумага, а впереди бесконечное ожидание, я испытываю побуждение рассказать тебе, как все эти годы развивались события в Париже и как мы оказались там, где находимся сейчас…»