— Если здесь снова появится ребенок, это даже хорошо. — Она сказала это скорее себе самой, чем Элейн. Все еще глядя на фотографии, она добавила тонким голосом: — Вы знали, что у меня был сын?

Был.

Элейн невольно взглянула на портреты в рамках, где черно-белая Манон склоняла голову на плечо темноволосого мужчины, а с другой смотрел малыш с огромными глазами и ямочками на щеках. Война не пощадила никого, особенно самых слабых.

— Это он? — уточнила Элейн, нарушив повисшее молчание. — Ваш сын?

Манон сняла фотографию с пианино.

— Да. — Медленно, нежно и заботливо она провела пальцем по изображению. — Моего мужа убили под Дюнкерком вскоре после того, как я обнаружила, что беременна.

Какая-то часть Элейн считала, что она недостойна услышать этот рассказ, а другая часть предположила, что, возможно, он прольется бальзамом на душевные раны Манон.

— Когда родился Клод, я всю себя отдала ему, — продолжала та. — Ведь он был единственным, что осталось мне от любимого человека. — Она на время умолкла, но Элейн не подгоняла ее, позволяя закончить разговор, если она сама того пожелает.

Манон вздохнула так, словно ей было тяжело дышать, — ощущение, знакомое Элейн не понаслышке.

— Однажды я пекла пирог и мне понадобился кусочек масла, — наконец произнесла Манон. — В соседнем доме жила моя подруга, мы частенько бегали друг к другу, когда чего-то не хватало по хозяйству. Клод спал — так мирно, так сладко, что я не захотела будить его ради такой короткой прогулки. Я ведь собиралась отлучиться всего на несколько минут. И я оставила его в кроватке.

Фотография задрожала у нее в руке, и Манон положила ее к себе на колени.

— Когда я дошла до квартиры Жоржетты, ее там не оказалось — там оказались немцы. По всей видимости, она участвовала в Сопротивлении, и ее поймали. А меня арестовали как соучастницу.

Элейн затаила дыхание — она не хотела слушать продолжение истории, но и не могла попросить Манон остановиться.

— Они отказывались верить в мою невиновность, несмотря на все мои мольбы. — Манон говорила тем ровным голосом, каким говорит человек, который пытается не дать волю чувствам — чтобы не сойти с ума. — И вместо того, чтобы помочь мне, они заперли меня в камере и велели молчать. Когда меня наконец выпустили, мои руки были в крови и синяках, потому что я колотила ими о дверь своей тюрьмы. Голос я сорвала от крика. Моя рубашка… — голос у нее дрогнул, — моя рубашка задубела от молока, которым мое тело хотело накормить моего милого сына. — Она обняла ладонями фотографию довольного малыша. — Меня продержали в камере девять дней.