Элейн задохнулась и поспешно прикрыла рот рукой, но ее потрясение уже стало очевидным.

Манон перевела взгляд с фото сына на пустую стену.

— Когда я вернулась домой, я целый час стояла перед дверью, прежде чем заставила себя войти. Я знала, что для него уже слишком поздно.

— Мне так жаль, — прошептала Элейн. Она хотела бы найти более чуткие слова, дарящие хоть немного утешения — но для раны, которую нанесли Манон, лекарства не существовало. Ничто не могло исцелить душу, из которой вырвали кусок.

Когда Манон подняла глаза, они больше не казались пустыми черными озерами, нет — в них полыхал огонь, какого Элейн там до сих пор не видела.

— Я вступила в Сопротивление, участие в котором мне вменили в вину, и я не думаю об опасности. Если бы не моя вера, я бы уже давно присоединилась к мужу и сыну. — Пламя в ее взгляде погасло, словно пылало слишком ярко, чтобы сиять долго. — Возможно, этот мальчик даст мне второй шанс — шанс спасти его, раз я не смогла спасти своего сына.

Она снова опустила взгляд на фотографию, погрузившись в собственные мысли. Элейн поднялась и положила ей руку на плечо, но Манон осталась неподвижна.

Элейн вспоминала эту историю весь следующий день и не забывала до конца жизни. Однако она радовалась, что поговорила с Манон, и надеялась, что та, помогая спасти Сару и Ноя, спасет и часть собственной души.

* * *

Вернувшись на склад, Элейн обнаружила, что подготовка к новому тиражу идет полным ходом: Антуан склонился над столом, впившись взглядом не менее острым, чем его резец, в металлический лист, над которым он корпел; Марсель хлопотал над станками, как курица-наседка; Жан сидел за столом, который Элейн временами использовала для работы с «Ронео», а напротив него расположился маленький Ной.

Жан закрывал глаза ладонями, потом распахивал их, как ставни, широко улыбаясь, как фокусник на ярмарке. Сара сидела рядом, наблюдая за сыном, а тот внимательно следил за молодым человеком широко раскрытыми карими глазами, и каждый раз, когда Жан открывал лицо, губы мальчика едва заметно изгибались в осторожной улыбке.

Зрелище было и умильным, и душераздирающим. Война оставила след на всем Лионе, и малыши не стали исключением — безжалостная нацистская оккупация затоптала чудесные цветы детства.

— Я достала немного хлеба и банку сардин, — объявила Элейн. — И немного топинамбура и брюквы.

Ной сразу выпрямился, при упоминании еды мгновенно потеряв интерес к Жану.

Элейн передала свою корзинку Саре.

— Я также нашла для вас безопасное жилье. Хозяйка необщительная, но добрая, и дом уютный.