На следующий день, когда я возилась в курятнике, подсыпая свежей соломы, сзади раздался знакомый хриплый голос:

— Забор-то твой, Аннушка, совсем дух испустил.

Я обернулась. Элайджа стоял, засунув большие пальцы за пояс, и смотрел на покосившуюся изгородь с видом знатока. В его руках болталась связка свежей рыбы.

— Сама вижу, — вздохнула я, смахивая соломинки с передника. — Сил не хватает его поправить. Одними угрозами он не держится.

Он молча подошел, с силой качнул одну из опор. Та с треском подломилась, окончательно рухнув на землю.

— Дерьмо, а не забор, — вынес он вердикт. — Его не чинить, а менять надо.

Он окинул взглядом наш двор, потом посмотрел на меня.

— У меня после починки лодки доски остались, крепкие. Притащу, поставлю. За полдня управимся.

Я онемела. Такая прямая, бескорыстная помощь была здесь в диковинку.

— Элайджа, я.. я не знаю, как и благодарить, — вырвалось у меня.

— Да брось, — он махнул рукой. — Ты мне руки спасла, я тебе забор поставлю. По-соседски.

Он протянул мне связку.

— Держи, рыбы вам. Сегодняшняя, жирная.

— Спасибо, — я взяла рыбу, а сама быстро сбегала в дом за мазью и протянула ему глиняный горшочек. — А это тебе. Мазь новая, с воском.

Он взял его, приоткрыл, понюхал.

— Пахнет... солидно, — хмыкнул он одобрительно.

— Это мазь покрепче, на ночь мажь, — объяснила я. — Толстым слоем. Утром смой остатки той же овсяной кашицей. А днем, перед работой, пользуйся старой, без воска. Она легче, не будет мешать.

— Ладно, буду делать, как знаешь, — пообещал он, засунув горшочек за пазуху. — Результат-то я уже на себе проверил.

В тот же день он сдержал слово. Я с изумлением наблюдала, как его сильные, уже не такие красные руки уверенно орудуют топором и молотком. Он не просто вкапывал новые столбы. Он укреплял углы, подпирал слабые места, заделывал щели паклей. Это была работа мастера, привыкшего делать все на совесть.

Пока он работал, его взгляд упал на мой курятник.

— Сообразительная ты, Аннушка, — кивнул он. — Мешки с соломой – дело верное. Но зима у нас лютая. Этим курам дует со всех щелей. Надо бы и его подправить.

Закончив с забором, он взялся за куриную будку. Снял мои маты, подложил под них доски, а сверху накрыл все куском старого, просмоленного полотна.

— Вот теперь — другое дело, — вытер он пот со лба. — И ветер не проберет, и влагу держать будет. Доживут до весны.

Я смотрела на него, и в горле вставал ком. Эта простая, мужская забота была тем, чего так не хватало здесь. Это была не жалость, а уважение. Настоящее партнерство.

— Осталось яиц дождаться, — улыбнулась я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.