Глава 16
Карета была мягкой, как облако, а дорога ровной, без единой колдобины. После наших ухабов это было так непривычно, что аж настораживало. Я сидела, вжавшись в сиденье, и старалась дышать ровно, под прицельным взглядом управляющего.
Чистый, идеально выглаженный, он заставил меня почувствовать себя неряхой. Мои руки, которые я так тщательно берегла, как учила когда-то Элайджу, вдруг показались мне грубыми, а обломанные ногти позорным клеймом. Я спрятала их в складках платья, пытаясь скрыть мнимое несовершенство.
Платье было не просто грязным, а было безнадежно испорченным. Кровь Якоба въелась в грубую шерсть темными, ржавыми пятнами, и отстирать их уже не было никакой возможности. Мысль о том, что я предстану перед лордом в таком виде, заставляла гореть лицо. Стыд – глупая, неуместная эмоция, когда на кону жизнь ребенка. Но я не могла ее заглушить.
Напротив Лорен изучал меня взглядом холодным и точным, как скальпель. Его вежливость была ледяной, почти механической.
— Ваши методы... вызывают интерес, — начал он, тщательно подбирая слова. — Обычно знахарки пользуются травами и заговорами. Вы же, как я слышал, действуете иначе.
Мой внутренний хирург тут же насторожился. Проверка.
— Травы – это хорошо, когда нужно сбить жар или успокоить нервы, — ответила я, глядя в окно, за которым проплывали ухоженные поля. — Но когда в теле идет гнойный процесс, одними отварами не поможешь. Нужно убрать источник заражения. Иначе – сепсис. Заражение крови.
Я намеренно ввернула знакомые ему страшные слова. Он едва заметно кивнул, в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания. Не веры, но любопытства.
Вот и поместье. Высокие ворота, за ними – идеально подстриженные газоны и главный дом, больше похожий на крепость. Камни, башенки, мощь и богатство, выставленные напоказ. Но чем дальше мы заезжали, тем сильнее в воздухе витал страх. Он был почти осязаем, как запах. Страх слуг, выстроившихся у входа, страх, густой пеленой висевший в роскошных коридорах. Они боялись за ребенка. И боялись гнева хозяина.
Лорд Эдмунд Калдвелл ждал нас в кабинете. Я ожидала увидеть надменного аристократа с каменным лицом. Но передо мной был сломленный мужчина. Лет сорока, но выглядел старше. Лицо измождено бессонницей, глаза ввалились, в них горели отчаяние и последняя, тлеющая искра надежды. Он был не враг, не символ зла, сбросившего Анну в реку. Он был отец.
— Вас хвалят как чудо, — его голос был хриплым от усталости. — Последняя моя надежда.
И в этом надломе не было ни капли высокомерия. Только боль. Сердце мое сжалось. Но времени на сантименты не было.