— Сейчас помогу, — сказала я, насыпая по щепотке каждой травы в глиняную кружку. Залила крутым кипятком из котелка на очаге, накрыла сверху маленькой дощечкой. — Пусть настоится.
Пока травяной чай доходил, я отрезала три добрых ломтя от нашей половины пирога. Мы сидели у огня, ели и разговаривали. Вернее, говорила в основном Алвида, изливая свои страхи, а Марта и я слушали. Иногда простое человеческое участие – уже половина лечения.
Через несколько минут я процедила настой и протянула кружку Алвиде.
— Пейте маленькими глотками. Теплым. И заваривайте так же вечером, перед сном. Поможет успокоиться и уснуть.
Она послушно выпила, ее плечи понемногу расслабились, а дыхание выровнялось.
— Спасибо, Аннушка... — прошептала она, и в ее глазах стояли слезы облегчения. — Уже... уже легче. Словно камень с души свалился.
Проводив Алвиду до калитки, я вернулась в хижину. Марта смотрела на меня взглядом, в котором читалась гордость.
— Ну вот, — сказала она просто. — Теперь у нас в доме и лекарь завелся. Не Убогая, а Аннушка-целительница. А еще травницей кличут.
Я вздохнула, глядя на потухающие угли. «Травница», «Целительница» ... Слова были разные, но суть одна: ко мне шли за помощью. И я могла ее дать. Это знание было одновременно пугающим и окрыляющим. Оно давало влияние, но и привлекало внимание, и далеко не всегда доброе. Но отступать было некуда. Мой путь был выбран.
Глава 14
Солнце в тот день пригревало по-летнему, обманывая осень. Воздух был прозрачен и звонок, а с реки тянуло свежей, студеной сыростью. Я сидела на корточках на плоском, отполированном водой камне, выступавшем у самого берега, и с силой полоскала грубый холст бабкиной рубахи.
Теплую накидку пришлось сбросить на сухую корягу, под солнцем и от работы становилось жарко. Ритуал этот, несмотря на примитивность, успокаивал: однообразные движения, плеск ледяной воды о камень, запах реки и мокрого дерева. Мир, казалось, на мгновение замер в хрупком равновесии.
Это равновесие рухнуло в одно мгновение. Оглушительный треск, крики и лошадиное ржание донеслись со стороны новой стройки.
Сердце ёкнуло и замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках потемнело. Я бросила мокрую тряпку в корзину и, не думая, побежала на звук. Крепкие, хоть и поношенные ботинки Анны уверенно отталкивались от знакомой тропки, уворачиваясь от щепок и острых камней.
У нового моста, что возводили взамен старого, уже столпилась вся деревня. Гул стоял тревожный, мужики метались. В центре этого хаоса лежал Якоб, сын кузнеца.
Его лицо было цвета мела, рот искривлен в беззвучном крике, а могучая кузнецкая голень была переломлена чуть выше щиколотки. Кость, белая и страшная, торчала из рваной раны, заливая землю алым. Тяжелое бревно, сорвавшееся с упряжки, откатили в сторону, но оно уже сделало свое черное дело.