— Держите его, держите! — кто-то кричал. — Не дайте ему шевельнуться!

— Воды! И тряпья!

— Да где же лекарь? В город послали?

Никто не знал, что делать. Они видели смерть, и она пахла свежей кровью и страхом.

Во мне что-то щелкнуло. Мой мозг отключился. Отключился тот, что принадлежал Анне, испуганной и забитой. Включился холодный, точный и безжалостный скальпель Марии Чеховой. Счет шел на секунды.

— Расступитесь! — мой голос, низкий и властный, резанул гул, как нож. — Дай мне пройти!

Толпа расступилась, ошеломленная. Я упала на колени рядом с Якобом. Его глаза, полные животного ужаса, смотрели на меня, не видя.

— Держись, кузнец, — коротко бросила я, и мои пальцы уже нащупали пульсирующую артерию выше раны. Кровь хлестала горячей струей. — Веревку! Крепкий ремень! Быстро!

Элайджа, стоявший рядом, молча сорвал с себя широкий кожаный пояс и протянул мне. Его глаза были серьезны. Он уже верил.

Якоб застонал, когда я с силой затянула импровизированный жгут. Кровотечение замедлилось, затем почти остановилось. Хорошо. Первый этап.

«Гипса нет. Шина Крамера в соседней вселенной. Фиксировать надо, иначе осколки кости порвут сосуды, начнется гангрена...»

Мысли проносились вихрем, выискивая в памяти хоть какую-то зацепку. Старый профессор-травматолог, летняя практика в глухой деревне... Он ворчал, показывая: «Запомни, Чехова, в полевых условиях луб – наш главный друг. Липа, ива. Размочил –мягкий, как бинт, высох – тверже гипса. Деревенская ортопедия, вековая проверка».

— Теперь нужно зафиксировать! — мой голос прозвучал резко, вырывая меня из потока воспоминаний и заставляя оцепеневших мужиков встрепенуться. — Ищите палки! Прямые и крепкие, толщиной в два пальца! И луб! Луба ивового или липового дерева, снимайте кору!

Люди засуетились, найдя новую цель. Пока мужики бросились к груде обрубков и хвороста, я, не колеблясь, разорвала подол своей нижней рубахи, скрутила из ткани плотный валик и прижала его к ране.

— Держи, — приказала я жене кузнеца, женщине с посеревшим от ужаса лицом. Она молча кивнула, вцепившись в валик дрожащими, но послушными руками.

Элайджа уже работал своим ножом, сдирая с молодой ивы длинные, гибкие полосы.

— Воды! — крикнула я, оглядываясь. — Нужна горячая вода, чтобы размочить луб!

— У нас! — отозвалась одна из баб, указывая на тлеющий походный очаг на берегу, где в котле варилась похлебка для рабочих. — Сейчас!

Через мгновение она подбежала с деревянным ковшом, из которого валил пар.

— Ленты сюда! — скомандовала я, и Элайджа бросил охапку луба в кипяток. — Держи их там, пока я не скажу.