Наступила самая ответственная часть. Я выбрала двух женщин постарше, с умными, спокойными глазами, не поддававшимися всеобщей панике.
— Вы и вы, — кивнула я им. — Ваши имена?
— Ильза, мисс.
— Клара, мисс.
— Хорошо. Сейчас вы помоете руки. Не просто сполоснете, а с мылом. Щеткой. Под ногтями не должно остаться ни крупинки грязи. Потом оботрете их этим, — я указала на кувшин с спиртом. — Будет жечь. Потерпите.
Я показала им пример, снова намыливая уже и без того чистые руки, скребя кожу щеткой до красноты. Потом вылила на ладони спирт. Холодный огонь обжег микротрещинки. Идеально.
— Ваша задача, — говорила я, пока мы вытирали руки чистейшими тряпицами, — подавать мне то, что я попрошу. По названию. «Нож». «Тампон». «Игла». «Нить». Держать вот эту чашу. И вытирать мне лоб, если я вспотею. Больше от вас ничего не требуется. Не паниковать. Не кричать. Не молиться вслух. Понятно?
Они кивнули, глаза их были полны решимости, смешанной с ужасом.
Комната была готова. Стол, застеленный стерильным бельем, сверкал в сходящихся на нем лучах света от десятка свечей и зеркал. На маленьком столике рядом лежали на чистой ткани мои инструменты: острые, блестящие, прошедшие через огонь и воду. Воздух гудел от напряжения. Лорд Калдвелл стоял в стороне, бледный как полотно, но неотрывно глядя на меня. Оливер и пастор замерли в углу, как каменные изваяния.
Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как в пальцах появляется знакомая твердость, а в груди ледяное спокойствие хирурга, идущего на риск. Я была готова не как девушка, а как врач.
— Все. Мы начинаем. Принесите ребенка.
Глава 18
Последние приготовления остались позади. Комната, залитая светом, инструменты, обваренные кипятком, две перепуганные, но послушные ассистентки. И маленький Артур, лежащий на боку, его больное ухо – зловеще-багровое и оттопыренное – было обращено ко мне.
«Ну что, Мария, пора показать им, что такое настоящая хирургия. Не колдовство, а ремесло. Ремесло против гноя и кости».
Я сделала глубокий вдох, вытесняя из себя остатки Анны-забитой мышки и Марии-испуганной попаданки. Остался только хирург. Холодный, собранный, сфокусированный. Мир сузился до свечи, до кончика скальпеля и до воспаленной кожи за ухом мальчика.
— Держи, — тихо сказала я Кларе, и она, замирая, подставила под ухо чистую медную миску.
Мои пальцы обхватили рукоять самого острого ножа. Они не дрожали. Совсем. Это была не моя заслуга – это мышечная память, годами вбитая в нейроны. Я приставила лезвие к коже позади ушной раковины, туда, где под ней бушевала инфекция.