Он не кричал о колдовстве. Он просто указал мне мое место. Указал его на глазах у всей деревни. Он принизил мой успех, списал его на «счастливую случайность», но при этом забрал его себе, как неоспоримый факт. Это было унизительно. Это было по-умному.
Я стояла, промокшая, в крови, с дрожащими руками, и смотрела на него. Гнев, жгучий и беспомощный, подкатил к горлу. Я спасла человека! А они... они видели в этом только угрозу своему авторитету, своей вере, своему спокойному миру.
— Мое место, мастер Оливер, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все, — там, где больно и где я могу помочь. А помогать я умею. Вы сами это видите.
Я не стала ждать ответа. Развернулась и, отталкивая онемевших от такой дерзости соседей, пошла прочь. Спиной я чувствовала их взгляды: испуганные, осуждающие, полные нового, незнакомого страха.
Я только что выиграла битву за жизнь Якоба. Но война за свое место в этом мире только началась. И враги в этой войне были куда страшнее и изощреннее, чем простая грязь и болезни.
Глава 15
(Элайджа)
Стоя за прилавком, я перебирал сети. Не работа, а так, чтоб руки занять. Пальцы скользили по грубой пеньке, сами находили дыры, вязали узлы. И не болели. Совсем не болели!
Я поднял ладони, развернул их. Кожа, конечно, не бархат, шрамы и мозоли никуда не делись. Но она была розовой, живой, а не пылающей красной тряпкой в кровавых трещинах.
Я сжал кулаки, почувствовал привычное напряжение в мышцах, но не тупую, выворачивающую боль в суставах. Аннушка. Ее овсяная слизь, ее мазь с воском... Не колдовство, а наука, как она говорила. Система. Я, человек, привыкший, что все дается тяжким трудом и потом, эту систему смог понять и уважать. Она работала.
Дверь в лавку скрипнула. Вошла старая Гретта, вечно всем недовольная, с лицом, будто уксуса напилась.
— Элайджа, слышал, вчерашнее-то? — начала она, понизив голос до шепота. — Про Якоба-кузнеца?
— Слышал, — буркнул я, продолжая вязать сеть. — Жив парень, слава Свету. Ногу, Аннушка ему спасла.
— Аннушка! — фыркнула Гретта, и ее лицо исказилось гримасой брезгливости. — Слишком уж она возомнила себя знахаркой! Руки в крови, на глазах у всей деревни... Не по-девичьи это. Нечисто что-то. Пастор Лоренц не зря говорил...
Что-то горячее и тяжелое, будто раскаленная болванка, подкатило мне к горлу. Я бросил сеть с таким грохотом, что Гретта вздрогнула.
— А ты помолчи-ка! — мой голос прорвался громовым раскатом. — Сидела бы у себя, да языком чесала! Мои руки, Гретта, двадцать лет болели! Двадцать! Я по ночам от боли не спал, а днем сквозь зубы свистел, когда за сети брался! А она – Аннушка – за неделю сделала так, что я жить снова могу! Больше, чем все ваши шептания да молитвы за всю жизнь сделали!