Я скинула с себя грязное платье, нижнюю сорочку и с наслаждением погрузилась в воду. Горячая волна обняла меня, смывая не только пот, но и остатки вчерашнего кошмара, липкий страх и леденящую усталость. Я закрыла глаза, чувствуя, как тепло проникает в самые закостеневшие мышцы, разгоняя дрожь и напряжение. Это было первое по-настоящему расслабляющее мгновение с тех пор, как я открыла глаза на холодном камне у реки.

Покончив с омовением, я облачилась в чистое белье: мягкие, нежные сорочки из тонкого полотна, о которые кожа не скрипела, а ластилась. А сверху простое, но изящное платье нежного лимонного оттенка. Ткань была мягкой, струящейся, совсем не похожей на грубую шерсть и лен, к которым я привыкла. Я поймала свое отражение в зеркале и не узнала себя: чистая, ухоженная, в красивом платье… Я чувствовала себя женщиной. Не забитой деревенской девкой, не загнанной целительницей, а именно женщиной.

Я тщательно просушила волосы у камина и заплела их в тугую, но аккуратную косу, убрав со лба и с шеи, чтобы ничего не мешало работе. И как раз в этот момент с улицы донесся шум: скрип колес, ржание лошадей, приглушенные голоса челяди.

Я подошла к окну. По главной аллее к дому, вздымая золотистую осеннюю листву под колесами, подъезжала не только карета, но и знакомая телега, груженная сундуком и узлами. На облучке, уверенно правя лошадью, сидел Элайджа. А рядом с ним, кутаясь в платок, но с живым любопытством разглядывая огромный дом, моя бабушка Марта!

Видимо, чопорная каретная упряжь и бархатные сиденья показались ей куда страшнее родного, пропахшего дымом и рыбой плеча Элайджи, и она выбрала знакомую телегу, как ниточку, связывающую ее с прежней, пусть и бедной, но такой привычной жизнью.

Сердце екнуло от облегчения и радости. Я, не помня себя, бросилась вниз по лестнице, едва не сбив по дороге перепуганного слугу.

Во дворе уже вовсю кипела жизнь. Слуги разгружали телегу, а Марта, смущенно оглядываясь, стояла рядом с Элайджей. Увидев меня, ее лицо просияло.

— Аннушка! Дитятко мое!

Мы бросились друг к другу в объятия. Она пахла дорогой и родным, бабкиным запахом: смесью сушеных трав и шерсти. Я прижалась к ее худым плечам, чувствуя, как с моих плеч спадает еще один груз ответственности.

— Бабушка, ты цела, слава богу…

— Цела, цела, дочка. Элайджа все уладил, — она потрепала меня по щеке, а потом отстранилась и с удивлением оглядела с ног до головы. — Гляди-ка на тебя… Красавица… Прямо барышня.

Я обернулась к Элайдже. Он стоял поодаль, сняв шапку, и смотрел на нас с тихой, грустной улыбкой.