— Каждый раз, когда вы говорите о своем деле, — произнес он наконец, и его голос был тихим и задумчивым, — вас будто подменяют. Исчезает вся робость. Голос крепчает, взгляд становится острым... точным. Как будто вы берете в руки невидимый нож и рассекаете им путаницу и невежество.

Мое сердце пропустило удар. Он видел. Видел не просто знахарку, а ту самую, настоящую меня.

— Я.. — я сглотнула, не зная, что сказать. Отрицать? Подтверждать? Легенда о потере памяти застряла в горле комом.

— Не надо, — он мягко поднял руку, останавливая мои попытки что-либо придумать. — Не ищите оправданий. Я не требую ответа. Просто... — он сделал паузу, подбирая слова. — Просто наблюдать за этим – все равно что смотреть, как мастер точит клинок. Суть не в том, откуда он взял сталь. Суть в том, что в его руках она поет.

От этих слов по спине пробежали мурашки. Он не просто принял мою тайну. Он уважал ее. Он видел результат и восхищался им, отбросив предрассудки о происхождении.

После завтрака, проводив Артура к гувернеру, Эдмунд обратился ко мне:

— Пройдемся? В зимнем саду. Вы говорили, вам нужны свежие травы для мази Лорену. Его колени, должен признать, больше не скрипят. Благодаря вам.

Зимний сад стал нашим общим убежищем. Под высоким стеклянным куполом, среди шелеста листьев и влажного, густого аромата земли, исчезало все: и его титул, и мое прошлое. Я с корзинкой в руках перемещалась между грядками, срезая стебли розмарина и шалфея. Эдмунд шел рядом, его руки были заложены за спину.

— Вы вчера сказали одну вещь, — начал он, наблюдая за моими руками. — Что болезнь – это не кара, а.. сбой в системе тела. Как сломанная шестеренка в часовом механизме.

Я замерла с ножницами в руке. Черт. Я действительно сказала это вчера, увлекшись своей любимой аналогией. В этом мире такие мысли пахли кострами.

— Это... кощунственная мысль для многих, милорд.

— Но логичная, — парировал он. — Я годами наблюдаю, как лекари лечат молитвами и кровопусканиями то, что, на ваш взгляд, является «сломанной шестеренкой». И результаты... плачевны.

Он сделал паузу, глядя куда-то вглубь зарослей, но видя, наверное, совсем другое.

— Моя жена... Элеонора. Ее лечили от лихорадки лучшие умы герцогства. Они молились и пускали кровь, не нужные припарки, пока от нее не осталась тень. После ее смерти я запретил Оливеру подходить к Артуру с пиявками.

Его голос был ровным, вышколенным годами сдерживать эмоции. Но я, как врач, привыкший слушать не только слова, а тишину между ними, услышала в нем многолетнюю, застарелую боль. И гнев. Это было первое настоящее откровение. Он доверял мне свою рану.