— Эдмунд, это целое состояние! — прошептала я ему, когда мадам отошла за очередным образцом. — Одного-двух платьев было бы достаточно! А ведь еще инструменты, мебель для лечебницы…

Он только рассмеялся, тихим, счастливым смехом, который, казалось, так не шел к его суровому лицу.

— Доверься мне, Анна. До тебя я и не подозревал, что состояние можно тратить с таким удовольствием. Теперь я наконец понимаю для чего. И твой кабинет будет оснащен не хуже, чем покои герцога. Это разные статьи расходов. И обе для меня одинаково важны.

Не дав мне возможности возразить, он мягко, но настойчиво подтолкнул меня к примерочной. Меня измеряли, обводили, прикладывали к плечам и талии куски мела. Я вертелась перед огромным зеркалом в примерочной, не узнавая себя в отблесках роскошных тканей. Это была не я – забитая «Убогая Анна», не перепачканная кровью целительница. В отражении виднелась женщина… леди. От этого зрелища кружилась голова.

На этом наши приключения не закончились. Мы посетили еще несколько салонов, выбирая обувь, перчатки, тончайшее нижнее белье, от которого кожа горела стыдом и странным восторгом. Эдмунд был неутомим.

Он не просто покупал, он с наслаждением одаривал меня, следя за моими реакциями, угадывая, что понравится больше. В его отношении не было собственничества: лишь глубокая, защищающая нежность и искреннее желание видеть меня счастливой. И в этой заботе, столь отличной от его обычной суровости, было что-то бесконечно трогательное.

К полудню я уже едва переставляла ноги от усталости, и Эдмунд, заметив это, твердо объявил, что на сегодня достаточно.

— Мы заедем в мой городской дом, — сказал он, помогая мне подняться в экипаж. — Нужно дать тебе передохнуть, да и ты должна его увидеть.

Дом и вправду был огромным, каменным исполином на одной из самых широких улиц. Но внутри, несмотря на очевидную роскошь – высокие потолки, мраморные камины, дорогие гобелены, – царила странная, пустынная атмосфера. Большая часть мебели была скрыта под призрачными белыми чехлами, а наши шаги гулко отдавались в парадных залах, куда, казалось, давно не ступала нога жильца. Пахло пылью и замкнутым воздухом.

Нас встретили двое престарелых слуг: супружеская чета, хранившая дом в отсутствие хозяина. Увидев Эдмунда, их лица осветились искренней радостью, но когда он знаком показал, чтобы ничего не трогали и не беспокоились, они почтительно удалились, оставив нас одних в этой застывшей роскоши.

— Видишь? Склад вещей и место для деловых встреч, — Эдмунд провел рукой по спинке кресла, с которого сдул легкую пыль. — Моя жизнь в поместье. Там земля дышит. А здесь… лишь воспоминания и обязательства.