— Ладно. Продолжим.

Следующая охапка грязной трухи полетела в мой самодельный мешок. Я действовала быстрее и увереннее, будто та короткая стычка закалила не только дух, но и тело. Руки, которые утром дрожали от ведра с водой, теперь послушно подчинялись приказам мозга.

Я выносила солому во двор и сбрасывала ее в дальнем углу огорода: пусть перегнивает в удобрение. Мысль о том, что даже эта грязь может принести пользу, согревала изнутри.

Потом в ход пошел веник из грубых веток. Битва с паутиной была стремительной и беспощадной. Серые полотнища, годами висевшие под потолком, один за другим падали к моим ногам, унося с собой пыльных, спешно ретирующихся пауков. Каждый взмах был маленькой победой не только над грязью, но и над безнадежностью, что витала в этом доме.

Следующими на очереди были окна. Я набрала воды, нашла тряпку, и… уперлась в непреодолимую преграду. Мутное, волнистое стекло не собиралось становиться прозрачным. Я отдраивала его снаружи и изнутри, но мир за стеклом так и оставался расплывчатым, искаженным, как в дурном сне. Ладно. Хоть грязи стало меньше.

Пол, земляной и утрамбованный, помыть было нельзя. Но можно было тщательно вымести. Я счищала с него верхний, пропитанный грязью слой, пока он не стал темным, чистым и влажным. Потом принесла свежей, сухой соломы, перемешанной с пахучими травами, сорванными на задворках огорода: мята, что-то горьковатое, похожее на полынь. Разложила ровным слоем. И сделала глубокий вдох.

В хижине пахло. Но теперь это был запах свежей соломы, трав и… чистоты. Пусть относительной, но это был наш запах. Запах дома, а не помойки.

Работа поглотила меня целиком. День пролетел незаметно, в ритме взмахов веником и тряпки. Но сквозь этот физический труд пробивалась назойливая мысль, как заноза: «…искупалась в волшебной воде».

Откуда они знают? Элайджа уже успел разнести весть по деревне? Или эти мальчишки сами что-то видели? Подглядывали? Мысль о посторонних глазах, следящих за Анной в ее последние минуты, вызывала холодную дрожь.

Бабка Марта весь день просидела у окна с прялкой. Ее пальцы, кривые от возраста и работы, ловко управлялись с веретеном, превращая клочья грязной шерсти в ровную, грубую нить. Время от времени она останавливалась и смотрела на меня. Ее взгляд был тяжелым и непонимающим. В нем читался немой вопрос: «Кто ты и что сделала с моей внучкой?». Видимо, прежняя Анна не слишком усердствовала в работе по дому.

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к лесу, окрашивая стены в золотистые тона, я подошла к ней.