— Да-да, — усмехнулся Корш. — Вашу версию произошедшего слышал и я, и мой многоуважаемый спутник отец Василий. Мы тут неподалеку находились, прямо вот за этим заборчиком.

Я заметил, что при упоминании отца Василия Розенкранц изменился в лице. А отец Василий смотрел на него с уже знакомой мне холодной яростью.

— Я всё слышал, — подтвердил священник. — И как ты над мальчишкой насмехался, и как Ивану Карловичу виселицей грозил. Теперь уж не отвертишься и не откупишься.

— Как вы, Михаил? — Корш посмотрел на меня. — Выглядите, уж простите, не очень. Где это вы посреди зимы ухитрились в земле перепачкаться?

— Заводскую территорию и эту соединяет подземный ход, — объяснил я. — Розенкранц пытался удрать по нему, я бросился за ним. Успел буквально в последний миг, сразу после этого ход обвалился.

— Ясно. Сами не пострадали?

— Никак нет, ваше превосходительство. А вы как здесь оказались?

Корш улыбнулся.

— Ну, не зря ведь сыскари Щеглова свой хлеб едят. Нам известно и о находящейся в Поречье мебельной мастерской, и об особняке, который принадлежит её хозяину. — Корш оглянулся на двухэтажный дом за спиной. — Когда вы подали сигнал о начале операции, штурмовали, разумеется, мастерскую. Однако и дом мы без внимания не оставили, присматривали за ним. Как только мне сообщили, что на заднем дворе появились Розенкранц и вы, я немедленно бросился сюда. Как вижу, очень вовремя.

Корш посмотрел на Розенкранца. Во двор вбежал Ловчинский, за ним трое из сыскного.

— Миша! — Ловчинский бросился ко мне, хлопнул по плечу. — Ну ты и заварил кашу! Аж завидно. И ведь хоть бы словом обмолвился…

— Я буду жаловаться, — надменно объявил Розенкранц.

— Не сомневаюсь в этом ни секунды, — холодно ответил Корш. — Открывайте чемоданы. Господа, попрошу вашего внимания! Сейчас будет произведён осмотр улик.

— И не подумаю, — сказал Розенкранц. Он скрестил на груди руки. — Это не мои чемоданы! Я понятия не имею, что там внутри, и прикасаться к чужому имуществу не намерен.

— Вы поэтому с таким отчаянием бросились спасать чемоданы? — не сдержался я. — Впервые вижу, чтобы кто-то так боролся за чужое имущество!

— Представления не имею, о чём вы говорите, юноша, — надменно проговорил Розенкранц.

— Хочу напомнить, господин Розенкранц, что запирательством вы только усугубляете свою вину, — сказал Корш.

— Никак нет, господин Корш. Невозможно усугубить то, чего не существует.

Корш поморщился.

— Ну всё, будет. Надоело. Не хотите открывать — что ж, мы справимся сами. Сейчас я уберу клетку, на вас наденут наручники. Предупреждаю, что любое ваше движение, помимо тех, которых требую я, будет расценено как попытка к бегству. Господин Ловчинский, в наручники его!