- А куда отвезти вас? – Михаил, при первом взгляде на него прозванный мной Ангелом, посмотрел на Розанова. Тот сидел, бледный и задумавшийся, и от вопроса слегка вздрогнул.

- Я еду с вами к Николаю Михайловичу, – глухим голосом ответил он.

- Но я могу попросить Порфирия довезти вас домой. Софью Николаевну мы доставим целой и невредимой – посмотрите, как она прекрасно держится.

Не знаю, было ли это в действительности так, - прекрасно ли я держалась, но улыбка, посланная мне Михаилом, совершенно вывела меня из строя. Я на несколько мгновений позабыла даже о батюшке, который уже виделся мне мечущим громы и молнии, и уставилась на его помощника, над лицом которого явно потрудились античные скульпторы – не меньше.

- Я был в ответе за Софью и Маргариту. Николай Михайлович сам наказал мне следить и… вот видите, что произошло.

- Полно вам, Розанов, - я наклонилась вперед (оба сидели напротив меня) и схватила его за руку, крепко сжав ее. Ангел с интересом уставился на эту сцену, словно оценивая степень близости наших с Розановым отношений.

- Вы ни в чем не виноваты. Любой в городе знает Внуковых – им как что придет в голову – не отговоришь. А у вас ведь пистолет оказался - без него нам было бы худо.

- Но я должен был защищать вас, - горячо воскликнул он.

- Анатолий Степанович, послушайте, - вмешался Михаил, - не убивайтесь так, право слово. Я вас понимаю, но ведь всё в порядке. Мы все объяснимся с Николаем Михайловичем – и всё разрешится. Как вы понимаете, я, если вы не против, поеду с вами – нужно представиться начальству. В дороге я думал, что заночую на постоялом дворе и утром явлюсь в контору, но теперь понимаю, что никак нельзя.

- Батюшка будет вам очень рад – он вас ждал, - я посмотрела на Ангела и снова увидела его сияющую улыбку. Вот удивится батюшка, когда увидит этого античного бога. Он-то рассчитывал на кого-то «поопытнее», из чего я делала выводы, что к нам приедет седой старец, с которым придется ради приличия высиживать скучные ужины. Действительность в кои-то веки обещала быть куда веселее.

***

В кабинете отца уже с минуту наблюдалась немая сцена – почти как в Гоголевском «Ревизоре», только вовсе не забавная. Я глядела на сидевшего за своим вечным дубовым столом, но при этом, казалось, нависшего над нами седого и злого батюшку, слева от меня, пригвоздившись к стулу, сидел в своих черных газырях Розанов. Сцену этой трагикомичной пьесы украшал Залесский – он упорно не желал садиться и, вытянувшись во весь свой рост, встал за моим правым плечом, положив руку на спинку стула. Что сей пассаж означал – оставалось только догадываться.