- Маргарита!
Моя подруга остановилась и, оглядевшись, увидела меня.
- Здравствуй, - произнесла она, улыбнувшись, - домой?
Я пожала плечами и, подойдя, тут же взяла ее под руку, и мы зашагали вместе.
- Шла домой, но думаю, что ты не прогонишь меня, если захочу немного пройтись с тобой, - сказала я. Маргарита улыбнулась, и тень усталости промелькнула на ее красивом и всегда бледном лице.
- Я иду на кладбище. Если, конечно, это можно считать прогулкой, то я вовсе не против побыть вместе.
- Ты идешь к брату? – спросила я, понимая, что вопрос этот можно было и не задавать – больше никого у Маргариты не кладбище быть не могло.
- Да, к нему. Сегодня он приснился мне, и с самого утра он не выходит из головы. Будто пришел предупредить о чем-то, и я от этого теряюсь. Во сне он сидел за книгой – одной из тысяч, которые стояли на полках в отцовской библиотеке в Хабере. Ты знаешь, наш с ним отец знает много языков, и, кажется, у Януша тоже был к этому талант. По крайней мере, он говорил на латинском так, будто именно его впитал с молоком матери, и иногда мне казалось, что он так на нем бы и разговаривал, если бы это было возможно. А еще, как и любой мальчик, он любил истории о богах и героях, греческие мифы. И знаешь, что интересно: во сне он совершенно точно был с книгой, с «Илиадой». Он часто перечитывал ее, и в последний раз, когда уже был болен, не успел дочитать. Я знаю, где он остановился – в книге осталась на том месте закладка. А во сне он почему-то сказал мне фразу, и я знаю, что фраза эта как раз с той самой страницы. Timeo Danaos et dona ferentes[1]. Теперь вот никак не могу успокоиться… - она покачала головой. – Сны – такая странная вещь, ты не находишь? Мы знаем, что доверять им и пытаться по ним разгадать судьбу и грядущие события – это суеверие. Но как тут не думать о сне, ведь это мой брат…
Мы вышли на заснеженную тропу, ведшую к неглубокому логу – кладбищенскому, как его называли в Пореченске. Сразу за ним виднелись ровные ряды крестов и памятников, а в середине возвышалась церковь Тихвинской Пресвятой Богородицы. Я перекрестилась на церковь и заметила, как то же самое сделала Маргарита – держа ладонь ровной и открытой, она, однако, крестилась слева направо.
Далеко идти не пришлось – Януш умер совсем недавно, а потому его могила была рядом. Мы подошли к небольшому, еще не успевшему осесть, холмику, занесенному снегом, над которым стоял большой деревянный католический крест.
«Януш Константы (Иван Яковлевич) Мацевич»
Памятник поставят потом, когда сойдут снега. Тогда на нем напишут, когда Януш родился и умер, а еще там будет сказано, кем он был. Впрочем, в глазах чужих людей он не успел стать никем – только сыном и братом для своих родных. Я вдруг подумала о Гаврииле и почувствовала, как по моему телу пробежала дрожь. Нужно было непременно показать его Розанову.