- Что тут скажешь, - брат улыбнулся, - если уж Софья согласилась выйти за него замуж, то тут точно кроется какой-то невероятный идеал!

Вскоре мы разбрелись по своим комнатам. Закончив все приготовления ко сну, я решила открыть «Юрия Милославского»[6]. Роман был очень увлекательным, а грелка в постели – теплой, и вскоре, несмотря на занимательный сюжет, осилив около двадцати страниц, я задремала.

Я проснулась и поняла, что не потушила свечу. Она уже почти прогорела – лишь на верху маленького огарка теплился и надоедливо трещал еле заметный огонек. Отложив книгу на стол, я села в постели, чувствуя, как от полусна у меня кружится голова, потянулась за спичками и зажгла вторую свечу.

- Софья!

Тихий, но при том различимый голос прошептал мое имя за дверью. Этот голос был мне знаком, и в какую-то секунду я даже поймала себя на мысли о том, что было похоже, будто это говорил кто-то из моих погибших братьев. Я вздрогнула, но, взяв свечу, встала и направилась к двери. Должно быть, Ване захотелось напугать меня, за что он непременно будет мною же и наказан.

Но за дверью было пусто – только в конце темной лестницы теплился свет керосиновой лампы, которую Варя осенью и зимой иногда оставляла на всякий случай с вечера до раннего утра, пока сама не поднималась готовить завтрак. К лампе я зачем-то и пошла, хотя чувствовала, как у меня страшно кружится голова. К тому же, шла я босиком, а потому ступать по лестнице мне было зябко и неприятно. Но Ваню нужно было проучить, а потому я двинулась вниз.

Стоя на третьей ступеньке, я снова услышала свое имя – на этот раз где-то в конце лестницы. Со свечи капал воск – он застывал на подставке неровными желтыми кругами, и в тишине дома мне было слышно, как падают эти восковые капли.

Когда я дошла до середины лестницы, то услышала свое имя снова и решилась потушить свечу, чтобы внезапно броситься на брата из-за угла. А что если это и не брат вовсе… а кто-нибудь другой пробрался в дом? Что если это Ян Казимир? Но поляк, хоть и был влюблен в меня, совсем уж безумным не казался. К тому же, солдат исправно нас охранял. По крайней мере, я на это очень полагалась.

Стоя на середине лестницы, я бросила случайный взгляд на одно из окон, разрисованное морозным узором, и тут мои внутренности сжались от приступа тошноты – за окном я увидела свое лицо – точно такое же, но бледное, словно призрак, покинутый всеми. Мой призрачный двойник, как мне казалось, сначала застыл от неожиданности так же, как и я, но затем стал шевелиться и что-то говорить – вот только я не слышала слов. А тошнота – самое ужасное ощущение, которое может дать человеку его тело – стала только сильнее и я уже не могла ее терпеть. Голова кружилась, я выронила из руки свечу, хватаясь за перила лестницы, сделала еще несколько шагов, но не удержалась. И пока я падала, больно ударяясь о ступени, которых до конца оставалось шесть, перед глазами у меня все еще стояло то призрачное лицо, и звучал голос, звавший меня по имени.