Вскоре стало ясно, что ничего страшного нам не грозит, потому что огонь потушили, едва он успел разгореться. Но кто его тушил – я решительно не могла вспомнить, потому как только и делала, что ждала, когда из дома выйдут жених, отец и брат. Все они выбрались, причем, отец сжимал в руках огромный узел, сделанный из покрывала с его собственной кабинетной тахты, и в узел этот была, очевидно, сложена часть его бесценной коллекции. Ваня нес Катерину, которая безжизненно обмякла в его руках – бледная, как смерть, она лежала с закрытыми глазами и, казалось, даже не дышала. Решив, что она в обмороке от страха, Розанов бросился к ней со своей отвратительной летучей солью, которую был рад затолкать под нос любому, кто показывал хоть какие-то признаки слабости. Впрочем, в этом случае она действительно была нужна.

Вот так мы и встретили тарского окружного исправника, и, стоило отметить, что ужин в действительности произвел на него сильное впечатление – тут уж ничего не попишешь.

Михаил упрашивал нас разместиться в его доме, пока не будут устранены последствия пожара. Я была готова согласиться, однако, отец решил окончательно испортить вечер и сказал, что мы останемся дома из-за Катерины, которой все еще было плохо, хотя Розанов, как мне казалось, уже истратил на нее половину содержимого своей докторской сумки. К тому же, Ваня почти не отходил от нашей гостьи. Отцу это за всеми хлопотами, кажется, было не очень заметно, а вот мы с Михаилом все поняли.

Лежа в постели, я не слишком-то хотела подниматься и куда-то идти, но нужно было хотя бы дойти до матушкиной комнаты, в которой сейчас спала Катерина – все правила этикета, которые добрались до Сибири, велели пойти и проведать гостью.

Здесь уже был мой брат – он сидел на стуле, Катерина одетая в роскошный розовый капот, расположилась на матушкиной софе и мило щебетала с ним о чем-то возвышенном. От ее вчерашнего жуткого состояния не осталось и следа – и это было замечательно.

- Ах, Софья Николаевна, милая душенька! – воскликнула она, протягивая ко мне руки. - Как я рада видеть вас в добром здравии после всего того, что мы пережили вчера!

- Полно вам, - улыбнувшись, я махнула рукой, - разве то было восстание декабристов?

- И все же, я до сих пор не могу прийти в себя, - она схватилась за виски, - кто бы мог подумать, что кому-то вздумается совершить на нас нападение! Иван Николаевич, миленький, вы все знаете… как вы думаете, могло ли это быть покушение на жизнь вашего батюшки?

Я вздрогнула, представив, что эта, казалось бы, странная догадка могла быть правдой. В городе полно ссыльных (хорошо хоть не было в наших краях каких-нибудь представителей «Земли и воли» навроде Чернышевского), а отец мой, несмотря на свою справедливость во всех делах, нравиться может далеко не всем. К тому же, у нас в последние месяцы уже произошли странные случаи: сначала подожгли дом Мацевичей, а потом – убили Седельникова. И если с первой историей все было ясно – Яков Иванович и его семья пострадали от своих же, тех, которые ополчились на них на почве восстания, то история с Седельниковым напоминала мне спящий вулкан, который грозил снова проснуться. А что если у кого-то могла быть личная неприязнь к этому тихому престарелому чиновнику и, узнав о том, что у нас гостит его племянница, злоумышленник решил добраться и до нее? Такая странная мысль пролетела было в моей голове, однако, она показалась мне совсем уж фантастичной.