- Вот тут не знаю. – Ангелина пожала плечами. – У меня есть подозрения, что он каким-то образом перед исчезновением оказался у Михаила. А уже после того, как они пропали, в этой суматохе его забрали следователи, вместе с другими вещами, увезли куда-нибудь, а потом забросили в архив, а дальше – в библиотеку. Правда, не знаю, почему он моему деду не попался… Там такие хорошие фотографии. А вы заметили, что это ферротипы? Тогда уже и альбуминовые вовсю делали, но эти – на металлических пластинках.

- Так это были ферротипы… - пробормотала я. – А я их дагерротипами посчитала.

Когда все посетители уходили, я оставалась с Пашей. Только тогда мы с ним могли поговорить обо всем случившемся, а больше всего – о Софье и Михаиле. Паше было страшно тяжело принять то, что случилось с ними на самом деле. Мы с ним подолгу молчали, глядя друг на друга, и иногда я видела, как он старается сдержать слезы. Бывало, у меня мелькала мысль о том, что лучше бы мы так и не узнали правду, лучше бы так и думали, что Софья куда-то сбежала и прожила долгую жизнь, но я одергивала себя.

Через три дня после случившегося, все мы, собравшись с силами, двинулись в лес на раскопки. Конечно, никто не надеялся на то, что из погреба под домом за один день получится достать все тела. Так и вышло.

Пашу выписали из больницы и отправили долечиваться домой. В тот день, наконец, закончился дождь, и выглянуло солнце.

- Ну вот, я же говорил, что дождь на Мефодия означает сорок дней ливня. – сказал он, глядя на небо.

- Моя бабушка говорит, что на Ивана Купалу. – ответила я, держа его за руку.

- Некоторые так считают, но на самом деле нет. Помнишь, третьего июля моросило? Никто не придал значения. А потом как пошло…Зато у нас еще целых двадцать дней лета…

После больницы мы с ним сразу же отправились в лес – Паша торопился и хотел видеть, как тела извлекут на поверхность, и мы все же успели. Не знаю, как у него хватило сил все перенести. Я старалась поддерживать его, но меня саму трясло мелкой дрожью. Когда, наконец, археологи завершили свою работу, выяснилось, что, помимо двух колец, они еще нашли при Софье костяную брошь в виде белой розы, а при Яне Казимире – маленькую потемневшую бронзовую икону Божией Матери. Среди нас было мало тех, кто что-то понимал в иконографии, но один из старых преподавателей археологов сказал, что это Остробрамская икона, почитаемая православными и католиками. Потом мы вспомнили, что именно о ней Ян Казимир говорил в своем последнем письме.

***

В конце августа на пореченском кладбище под двумя деревянными крестами похоронили Софью и Михаила. Чуть поодаль от них, наконец, нашел свой покой тот, кто перед лицом смерти смог пролить свет на все произошедшее – Ян Казимир. В изголовье ему, как хоругвь, в ожидании воскресения поставили четырехконечный деревянный крест.