Она выходит из кухни. В том самом платье. Ткань облегает бёдра, сползает с одного плеча. Горло сжимается. Я заставляю себя смотреть в глаза, а не ниже.
За обедом рассказываю, как издевался над Андрюхой. Она смеётся. Я слушаю этот звук, как наркоман — дозу. Он лечит. Я смотрю на её рот, на заживающую трещинку на губе, и чувствую, как внутри тянется горячая нить. Хочется притянуть её, поцеловать, забыть про работу, про звонки, про весь мир.
Уезжать не хочется. Физически. Но на телефоне уже три пропущенных, в почте — вал документов. Целую её в макушку, вдыхаю запах шампуня и ухожу. Дверь закрывается с тяжёлым щелчком. Оставляю часть себя там.
Вечером снова заказываю ужин. На обратном пути сворачиваю к цветочному. Андрюха прав, чёрт возьми. Она — девочка. А мы перепрыгнули через конфетно-букетный этап, сразу нырнули в быт. Но ей нужно это. Нужно чувствовать себя любимой, а не только нужной. Беру нежные розовые пионовидные розы, эвкалипт, ленту. И коробку разных десертов из кондитерской на углу.
Открывает дверь. Видит цветы. И улыбается. Во все тридцать два. Глаза блестят, щёки розовеют. Я запоминаю это выражение лица. Фиксирую в памяти: покупать периодически. Не по праздникам. Просто так.
После ужина заваливаемся на диван. Включаем кино. Свет приглушён, на экране мелькают кадры, но я их не вижу. Вита укладывается рядом, прижимается боком, кладёт голову мне на грудь. Рука скользит по животу, пальцы ныряют под край футболки. Прохладные подушечки касаются кожи, рисуют медленные круги. Дыхание перехватывает. Мышцы живота напрягаются сами собой. Кровь приливает к паху, тяжёлая, пульсирующая. Я закрываю глаза, сглатываю.
Перехватываю её запястье. Аккуратно, но твёрдо.
— Вит, нельзя. — Качаю головой.
— Почему? — смотрит снизу вверх, искренне не понимает.
— Потому что пару дней тебе нельзя.
— Совсем?
— Совсем.
— Ну и не надо. — Дует губы, убирает руку, отворачивается. Обиженно. По-детски.
Усмехаюсь. Глубоко, в груди.
— Дурёха. Было бы можно — ты бы уже сама от меня шарахалась. Утром, после душа, когда ты такая пахучая и голенькая под полотенцем… Потом на кухне, в этом твоём... платье… мать его. Потом в обед, когда лямка так сексуально сползла… И сейчас бы не отказался.
Глаза её округляются. Зрачки расширяются, поглощая и без того тусклый свет. Она сглатывает. Дыхание сбивается.
— Но нельзя, маленькая моя. Правда. — Целую в макушку. Прижимаю к себе плотнее. Чувствую, как под рёбрами колотится её сердце. Быстро. Неровно. — И губка пусть заживёт. Смотреть на неё больно.
Напугал или завёл? — мелькает мысль. Уголки губ поднимаются сами. Скорее всего, и то, и другое.