— Ребята, новость. У нас в Рассветово будет газ. К весне.

Двадцать три пары глаз — и тишина. Дети — не взрослые: они не знают, что такое «газ» в масштабе бюрократии. Для них газ — это конфорка, которую видели в городе, у бабушки, в гостях. Синий огонь. Чайник, который закипает за три минуты, а не за двадцать. Тепло — без дров, без угля, без золы, без сажи.

— Правда, Валентина Андреевна? — спросила девочка с первой парты.

— Правда, — сказала Валентина.

— А это значит — дрова больше не нужно колоть? — спросил мальчик с задней парты.

— Значит — не нужно.

— Ура! — это было искреннее, детское, без подтекста. Просто — ура. Потому что дрова — это зима, это колоть, это таскать, это руки в занозах, это холодный сарай и тяжёлые поленья. Для деревенского ребёнка «не нужно колоть дрова» — это свобода. Маленькая, бытовая, но — свобода.

Валентина рассказала мне вечером — и в её голосе было что-то, что я слышал редко: гордость. Не за меня — за то, что она была причастна. Что это — наше. Общее. Председатель и директор школы — тандем, который меняет деревню. Два блокнота на одном столе.

Катя узнала — последней. Хотя — первой придумала.

Вечером, за ужином:

— Катюш, — сказал я, — помнишь, ты спрашивала про огонь из трубы?

Она подняла голову от тарелки. Глаза — серые, с рыжими крапинками, внимательные.

— Помню. А что?

— Будет огонь из трубы. К весне. Газ.

Она посмотрела на меня. Потом — на Валентину. Потом — снова на меня.

— Правда-правда?

— Правда-правда.

— А это — я придумала?

Мишка фыркнул из-за своей двери — видимо, слушал:

— Ну ты даёшь, Катька. Газификацию — ты придумала. Скажи ещё — электричество тоже ты.

— Мишка! — сказала Валентина.

— Ладно, ладно, — буркнул Мишка.

Катя посмотрела на меня — и улыбнулась. Той улыбкой, ради которой стоит провести три месяца в бюрократическом аду: бесхитростной, счастливой, десятилетней.

— Пап, — сказала она, — а газ — он голубой?

— Голубой, — сказал я.

— Красиво, — сказала она. И вернулась к тарелке.

Я вышел на крыльцо. Сентябрь. Вечер. Воздух — прохладный, с запахом яблок (соседская яблоня — щедрая, плоды лежат под забором).

Деревня — перед глазами. Дома с печными трубами, из которых по утрам — дым. Зимой — каждый день. Каждый день — дрова, уголь, зола, чистка, растопка. Каждый день — как сто лет назад.

К весне — будет иначе. Газовая труба. Конфорки. Котлы. Тепло — без дыма, без золы, без надрыва.

Маленький шаг? Для Москвы — строчка в плане. Для Рассветово — революция.

Я думал о том, что через полтора года — май восемьдесят второго — Брежнев объявит Продовольственную программу. А к тому моменту «Рассвет» будет стоять — с газом, с переработкой, с тридцатью (или тридцатью пятью) центнерами, с коровником и с прилавком на рынке. Готовый. Образцовый. На виду.