Я не знал, будет ли оно лучше. Знал только, что будет другим.
А «Рассвет» должен стоять. При любом времени. При любой власти. Потому что земля не меняется, и люди, которые умеют работать, нужны всегда. При Брежневе, при Андропове, при Горбачёве, при ком угодно.
Крюков прав: кто бы ни сидел в Кремле, пшеница растёт одинаково.
Мы на земле.
Устоим.
Ходики тикали. Валентина дышала ровно, рядом, тепло. За стеной спали дети. За окном спала деревня.
Последняя ночь эпохи.
Завтра всё начнётся заново.
Глава 21 Утро
Утро началось как обычно.
Будильник в шесть тридцать. Валентина уже встала, на кухне шумел чайник. Мишка ворочался за стеной, не хотел подниматься (семнадцать лет, каждое утро, одна и та же борьба с одеялом; одеяло побеждало до шести сорока пяти). Катя спала. Заяц на подушке.
Я лежал и смотрел в потолок.
Десятое ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года. Среда. День, который я ждал четыре года. День, к которому готовился. День, дату которого знал с такой точностью, с какой астрономы знают даты затмений: неизбежно, неотвратимо, по расписанию.
Встал. Умылся. Оделся. Выпил чай. Съел бутерброд с рассветовским маслом (антонининским, жёлтым, солёным; лучшим маслом, которое я ел в обеих жизнях). Поцеловал Валентину. Она посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала. Вчерашний разговор на кухне стоял между нами, как третий человек: невидимый, но ощутимый.
Вышел. Ноябрь. Холодно, пасмурно, небо низкое, серое. Первый снег лёг ночью: тонкий, неуверенный, как карандашный набросок. Дорога от дома до правления: сто пятьдесят шагов. Сто пятьдесят шагов, которые я проходил каждое утро четыре года. Мимо дома Кузьмичёвых (свет на кухне, дымок из трубы; Тамара, видимо, затопила печь по привычке, хотя газ работал). Мимо палисадника Зои Марковой (георгины померзли, стояли чёрные, скрюченные; Зоя не убрала, руки не дошли после проводов Кольки). Мимо школы (тёмная, рано; Валентина придёт через час).
Правление. Крыльцо. Дверь. Коридор. Кабинет.
Люся уже была на месте. Чай, три ложки сахара, почта на столе. Обычное утро. Планёрка в девять, до неё, два часа на бумаги.
Я сел за стол. Открыл папку. Посмотрел на бумаги, и буквы расплылись. Не от слёз, нет. От усталости. Неделю не спал нормально, и тело это помнило, даже если голова отказывалась признавать.
Восемь часов пятнадцать минут.
Сейчас, в эту минуту, в Москве, на государственной даче в Заречье, охранник заходит в спальню Генерального секретаря. Или уже зашёл. Или зайдёт через десять минут: точного времени я не помнил, учебники расходились. Зайдёт и обнаружит, что Леонид Ильич не проснулся. Не проснётся. Сердце остановилось во сне, тихо, без боли, как гаснет лампа, когда кончается электричество.