Приоткрыть. Не рассказать, но приоткрыть. Щёлку, через которую можно выдохнуть.

— Валь, — сказал я, — я чувствую, что скоро всё изменится.

Она слушала. Не перебивала.

— Не в колхозе. В стране. Большие перемены. Скоро. Не спрашивай, откуда знаю.

— Не спрашиваю, — тихо сказала она.

— И я боюсь. Не за себя. За нас. За тебя, за детей. За Кузьмича, за Крюкова, за всех. За всё, что мы построили. Потому что при переменах… при переменах ломают. Не всегда и не всё, но ломают. И я не знаю, хватит ли того, что мы построили, чтобы выстоять.

Тишина. Ходики тикали. За стеной Мишка бормотал во сне (физика? формулы?). Катя поворачивалась на кровати, прижимая зайца.

— Паш, — сказала Валентина. Голос ровный, тёплый, тот самый голос, которым она говорила самое важное. Не громко, не с нажимом, просто тихо. Чем важнее, тем тише. — Паш. Послушай.

Я слушал.

— Ты за четыре года сделал то, чего никто в этом районе не делал за двадцать. Колхоз, который разваливался, теперь лучший в области. Люди, которые пили и не верили, теперь работают и верят. Газ, который мы только мечтали увидеть, горит в каждом доме. Мишка готовится в институт, а не в армию. Катя пишет стихи. Андрей Кузьмичёв улыбается.

Она помолчала.

— Ты это сделал. Не один, конечно. Кузьмич, Крюков, Антонина, Нина, все. Но начал ты. И если ты смог это начать, то сможешь и удержать. Что бы ни случилось. Какие бы перемены ни были.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю, — сказала она просто. — Четыре года знаю. И ни разу ты не остановился. Ни разу не отступил. Ни разу не сказал «не могу». Ты говорил «не знаю как», и потом находил как. Каждый раз.

Она встала. Подошла. Обняла. Не крепко, не отчаянно. Просто обняла, положив голову мне на плечо, и стояла так.

Я держал её и думал: вот зачем нужны люди. Не для KPI и не для стратегических сессий. Для этого. Для момента, когда ты стоишь на краю, и кто-то говорит: «Ты справишься.» И ты веришь. Не потому что аргументы убедительные, а потому что это говорит человек, которому ты веришь.

— Спасибо, Валь, — сказал я.

— Иди спать, Паш. Завтра на работу.

Завтра. Десятое ноября. Завтра на работу. И на работе узнаю то, что знаю уже четыре года.

Мы легли. Валентина уснула быстро (привычка: учительница спит, когда можно, потому что завтра рано). Я лежал в темноте и слушал ходики. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Обратный отсчёт. Не в часах, не в минутах, а в ударах маятника. Каждый удар приближал утро. Утро, которое я ждал четыре года.

Утро, после которого Леонид Ильич Брежнев перестанет быть. И начнётся другое время.