Пик — достигнут? Может быть. Может — нет. Может — пик ещё впереди: Продовольственная программа, Андропов, новые правила, новые возможности. Или — пик позади, и дальше — вниз: проверки, ревизии, «а кто разрешил?», «а почему так много?».
Не знаю.
Знаю одно: что бы ни случилось — фундамент крепкий. Люди — на местах. Документы — безупречны. Земля — не обманула.
Земля — никогда не обманывает. Что посеял — то и вырастет. Кузьмич так говорит. И — за четыре года — ни разу не ошибся.
Тридцать пять.
Три поколения.
Земля — ответила.
Глава 18 Повестка
Повестка пришла в понедельник.
Белый конверт, казённый, с обратным адресом «Сухоруковский объединённый военный комиссариат». Почтальонша Зина Ивановна — та самая, через которую год назад хрящёвская жалоба в ЦК стала достоянием района, — принесла и отдала. Не Кольке — матери. Зоя Маркова стояла у калитки, взяла конверт, прочитала адрес. И — всё поняла.
Колька Марков. Восемнадцать лет. Осенний призыв.
Я узнал — через час. Не от Зины Ивановны (на этот раз она молчала — повестки в армию почтальоны доставляли тихо, без комментариев, потому что повестка — не жалоба, повестка — государственное дело). Узнал — от Зои. Которая пришла в правление, села на стул у Люсиного стола, и — заплакала.
Люся принесла чай. С тремя ложками сахара — Люсина доза, антистрессовая, проверенная на себе и на всех посетителях правления, которые приходили в слезах. Зоя чай не пила. Плакала — тихо, мелко, как плачут женщины, которые давно боялись и наконец — дождались.
— Палваслич, — сказала она, когда я вышел из кабинета, — Колька. Повестка. Армия.
— Знаю, Зоя, — сказал я. — Зайди.
Зоя Маркова — сорок три года, вдова (муж погиб на стройке в семьдесят четвёртом — упал с лесов, нелепая, бессмысленная смерть). Одна — с Колькой и младшей, Светкой, которой четырнадцать. Работает на ферме — доярка, в смене Антонины. Тихая, незаметная, из тех женщин, про которых говорят «тянет» — тянет семью, тянет хозяйство, тянет жизнь, которая не собиралась быть лёгкой и не стала.
Колька — единственный сын. Восемнадцать. Высокий, крепкий, в мать — упрямый, в отца — рукастый. Работал в бригаде Степаныча — второй год, после школы, не поступил (не захотел — «бать, я работать буду, не учиться»; «бать» — привычка деревенских, все мужчины старше двадцати — «бать», даже если не отец). Хороший парень. Тихий. Надёжный. Из тех, кого не замечаешь — пока не уйдёт.
Теперь — уйдёт.
— Палваслич, — говорила Зоя в моём кабинете, сжимая чашку с чаем, который уже остыл, — Афганистан. Я знаю. Все знают. Мальчишки уходят — а потом… потом — цинковые. Мне — Настя Кравцова рассказывала, из Горшеченского: у соседки — сын — пришёл — в цинке. Двадцать лет. Двадцать! — Голос — сорвался. — Палваслич, нельзя — чтобы Кольку — туда?