Нельзя. Нельзя — чтобы туда. Нельзя — чтобы в Афганистан. Нельзя — чтобы ещё один деревенский парень, восемнадцать лет, рукастый, надёжный, тихий, — попал в мясорубку, которая перемалывает таких, как он, — пачками.

Я знал: Афганистан продолжался. Четвёртый год. С декабря семьдесят девятого — «ограниченный контингент», «интернациональный долг», «помощь братскому афганскому народу». Слова — красивые. Реальность — цинковые гробы, которые приходили в деревни и города по всему Союзу, тихо, без газет, без телевизора, без объявлений. Официально — «нет войны». Неофициально — все знали.

Я знал — больше, чем все. Знал из будущего: пятнадцать тысяч погибших. Пятнадцать тысяч. За десять лет. Цифра, которую в восемьдесят втором году не произносили вслух — потому что цифры были засекречены. Но — каждая деревня, каждый город, каждый район — знал свою часть этой цифры. По именам. По цинковым гробам. По матерям, которые не снимали чёрные платки.

Колька Марков мог стать частью этой цифры. Мог — потому что осенний призыв восемьдесят второго года комплектовал части, которые шли в Афганистан. Не все — но многие. Рулетка. Кому повезёт — тот в учебку в Тамбове. Кому не повезёт — тот в Кабул.

— Зоя, — сказал я, — я попробую.

Она посмотрела на меня — глазами, в которых была такая надежда, что мне стало физически тяжело. Надежда — самое опасное чувство. Если оправдается — спасение. Если нет — удар вдвойне.

— Попробую, — повторил я. — Не обещаю. Но — попробую.

— Спасибо, Палваслич, — прошептала она. — Спасибо.

Ушла. Я закрыл дверь. Сел. Подумал.

Андрей — я спас. Через Зуева. Перевёл из линейного подразделения в учебный центр. Не от войны — от передовой. И всё равно — контузия. Всё равно — пустые глаза, кошмары, полгода реабилитации. Спас — и всё равно — сломан.

Теперь — Колька. Ещё один. Ещё одна мать. Ещё одна просьба. Ещё — Зуев.

Но — Зуев предупреждал: «Мельников сказал — последний раз. Больше не могу.» Мельников — командир дивизии, через которого Зуев устраивал перевод Андрея. «Последний раз» — это «последний раз». Система — ужесточилась. Афганистан требовал людей. Комплектование — под контролем. Исключения — труднее.

Но — попробовать — нужно. Потому что Зоя сидела в моём кабинете и плакала. И потому что Колька — восемнадцать лет, и у него — вся жизнь.

Зуеву я позвонил вечером — из дома, не из правления. По домашнему телефону, который поставили в прошлом году (газ — и телефон; Рассветово стремительно переходило из девятнадцатого века в двадцатый). Вечер — потому что Зуев днём был на службе, а служебный телефон — не для таких разговоров.