— Не тороплю, — сказал он. — Жду.
Он ждал два года, пока сын служил. Подождёт ещё.
Кузьмич — умел ждать. Это выяснилось только теперь. Человек, который командовал бригадой, давил тридцать центнеров и замахивался на тридцать пять, — умел терпеть. Впервые в жизни ему пригодилось не упрямство, а терпение. И он — справлялся.
Вечером — дома. Валентина проверяла тетради. Мишка паял что-то в своей комнате — запах канифоли просачивался под дверь. Катя рисовала за кухонным столом — портрет: мама за тетрадями, старательно, высунув язык от усердия.
— Паш, — сказала Валентина, не отрываясь от тетрадей, — как Андрей?
— Потихоньку.
— Тамара говорит — Семёныч ходит. Помогает.
— Помогает.
— Хороший человек Семёныч, — сказала Валентина. — Три года назад — кто бы подумал.
Кто бы подумал. Три года назад Семёныч был пьяницей, которого списали все. Теперь — единственный человек в деревне, который может помочь контуженному солдату. Потому что знает — каково на дне. И знает — что оттуда можно вернуться.
Люди — удивительные. Каждый — на своём месте. Каждый — нужен. Даже тот, кого списали.
Особенно — тот, кого списали.
Я сел за стол, взял кусок хлеба, намазал рассветовским маслом — жёлтым, солёным, антонининым. Катя показала рисунок:
— Пап, смотри. Мама.
На рисунке Валентина была в очках (которых она ещё не носила) и с цветком в волосах (которого никогда не было). Но — похожа. Катя видела маму — такой, какой хотела видеть.
— Красиво, — сказал я.
— Правда-правда?
— Правда.
Она улыбнулась и вернулась к рисунку.
А через три двора — Андрей Кузьмичёв сидел в своей комнате. Может — смотрел в стену. Может — впервые за две недели — смотрел в окно. На черёмуху. На май. На жизнь, которая — потихоньку, по миллиметру — возвращалась.
Война ломает. Даже тех, кого не ранило.
Но — не навсегда. Если рядом — люди. Если — время. Если — терпение.
У нас — есть все три.
Глава 6 Газ
Идея пришла не мне.
Идея пришла Катe — десятилетней, которая в мартовский вечер, когда Валентина топила печь и дым шёл в комнату (дымоход — не прочищен, руки не дошли, третья зима подряд), сказала:
— Мам, а почему у нас огонь из дров, а в городе — из трубы?
Валентина объяснила: «В городе — газ. У нас — нет.» Катя спросила: «А почему нет?» Валентина сказала: «Потому что труба далеко.» Катя подумала и сказала: «А если приделать трубу?»
Валентина рассказала мне вечером — мимоходом, за ужином, как анекдот: «Представляешь, Катька спросила, можно ли приделать трубу.» Посмеялись.
Я не посмеялся. То есть — посмеялся для вида, но в голове — щёлкнуло.
Труба. Газ. Газификация сельской местности. Программа, которая в восьмидесятых — буксует, в девяностых — остановится, в двухтысячных — снова запустится. Я знал эту историю: десятилетия обещаний, километры бумаг, миллионы людей, которые топили печи дровами и углём, пока в двенадцати километрах от них проходила газовая магистраль.