Семёныч помолчал. Долго. Посмотрел на свои руки — большие, с короткими пальцами, руки ветеринара, привыкшие к работе.

— Я не психолог, Павел Васильевич, — сказал он.

— Знаю.

— И не нарколог.

— Знаю.

— Я ветеринар. Я лечу коров.

— Ты лечишь живых существ, — сказал я. — А живые существа — все похожи. Им нужно, чтобы кто-то был рядом и не боялся их боли.

Он посмотрел на меня — и в его глазах что-то изменилось. Не знаю, как описать — что-то щёлкнуло, встало на место, как деталь в механизме, которая долго болталась и наконец нашла свой паз.

— Хорошо, — сказал Семёныч. — Поговорю. Через две недели. Как скажете.

— Спасибо.

Он покачал головой.

— Не за что пока. — Пауза. — Павел Васильевич.

— Что?

— Вы — когда меня не выгнали, три года назад. Вы — знали, что это пригодится?

Я посмотрел на него. Честный ответ: нет. Не знал. Я не знал, что сын Кузьмича вернётся контуженным. Не знал, что Семёныч будет нужен — именно так, именно для этого. Я просто увидел человека, который умел работать и которого сломала жизнь, и сказал ему «ты нужен», потому что это было правдой.

— Нет, — сказал я. — Не знал. Просто — ты был нужен тогда. И нужен сейчас.

Семёныч кивнул. Вернулся к журналу. Я вышел.

На ферме — обычный день. Коровы — жуют. Антонина — командует в молочном цеху. Клава — протирает сепаратор. Обычный день в обычном колхозе.

А через три двора — сидит двадцатиоднолетний парень и смотрит в стену.

Прошла неделя.

Андрей выходил из дома — ненадолго, на крыльцо, на десять — пятнадцать минут. Сидел на ступеньках. Смотрел на улицу. Тамара приносила чай — он пил. Кузьмич, уходя на поле утром, говорил: «Ешь, Андрюха. Мать пирогов напекла.» Андрей ел. Молча. Без аппетита — по обязанности, как едят люди, для которых еда — это не удовольствие, а топливо.

Деревня — смотрела. Молча, аккуратно, по-деревенски: не подходили, не расспрашивали, но — смотрели. Тётя Маруся зашла к Тамаре «за солью» (соли у Маруси — двадцать пачек, это все знают) — и потом, у колодца, сказала кому-то негромко: «Андрюша-то Кузьмичёв — плохой. Бледный, как стена. Глаза — не видят.» К вечеру это знала вся деревня. Но — молчали. Не лезли. Деревня умеет молчать, когда нужно. Это — один из её талантов, который городские люди не ценят.

Прошла вторая неделя.

Андрей стал выходить дальше — до калитки, до соседнего двора. Один раз — до колодца. Набрал воды — Тамара потом рассказала Валентине: «Сам пошёл. Сам набрал. Ведро тяжёлое — донёс.» В голосе — гордость и слёзы. Тамара — всегда слёзы.

В конце второй недели — я увидел Андрея на улице. Шёл мимо правления — медленно, осторожно, как ходят люди, которые заново учатся доверять земле под ногами. Увидел меня в окне — кивнул. Коротко, почти незаметно. Но — кивнул.