Шаг четвёртый: люди. Не все — некоторые. Кузьмич — рядом, но не навязчиво. Серёга Рябов — ровесник, свой, простой, без вопросов. И — Семёныч.

Семёныч. Ветеринар. Два года трезвый. Человек, который был на дне — в своём, не военном, но — на дне. Пять лет назад у него умерла жена — единственная, любимая, — и он запил. По-чёрному, по-деревенски, без тормозов. Пил пять лет. Коллеги отвернулись, Хрящев из «Зари» выгнал. Я его подобрал, сказал «ты нужен», дал работу, дал смысл. Семёныч — выкарабкался. Не потому что я волшебник — потому что нашёлся человек, который сказал нужные слова в нужный момент.

Может, Семёныч скажет нужные слова Андрею.

Не как врач — как человек. Который знает, каково это — быть сломанным. И — починиться.

Я записал в блокнот:

'Андрей. План:

Покой — 2 нед.Режим — ежедневноРабота — бригада К., лёгкая → тяжелееЛюди — Кузьмич, Серёга, СемёнычВремя — месяцы. Не торопить.'

Посмотрел на список. Пять пунктов. В «ЮгАгро» я составлял планы по развитию персонала с KPI, дедлайнами и ежемесячной оценкой. Здесь — пять пунктов, написанных карандашом в блокноте. Без дедлайнов. Потому что у человеческой психики нет дедлайнов: она восстанавливается — когда восстанавливается. Можно помочь. Нельзя ускорить.

К Семёнычу я зашёл в тот же день — после обеда, на ферме.

Семёныч был в изоляторе — своей вотчине. Маленькая комната при коровнике, где стояли шкаф с медикаментами, стол, табурет и пахло йодом и сеном. Семёныч сидел за столом и что-то записывал — журнал осмотров, привычное дело. Поднял голову.

— Павел Васильевич.

— Семёныч. Разговор есть.

Он отложил ручку. Ждал.

— У Кузьмича сын вернулся, — сказал я. — Андрей. Из армии. Комиссован.

— Слышал, — сказал Семёныч. — Деревня.

Деревня — да. Люся знала к обеду, а к вечеру знала вся улица. Деревенский телеграф работал быстрее любого коммутатора.

— Контузия, — сказал я. — Не ранение — ударная волна. Бессонница, тревожность, вздрагивает от громких звуков. Двадцать один год.

Семёныч слушал. Молча. Лицо — серьёзное, внимательное.

— Семёныч, — сказал я, — я хочу попросить тебя об одном. Не как начальник — как… — Я подумал. — Как человек.

— Говорите.

— Поговори с ним. Не сейчас — через пару недель, когда он освоится. Не как врач — как человек, который… — Я остановился. Подбирал слова.

— Который был на дне, — тихо закончил Семёныч.

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — спокойно, без обиды, без стыда. Два года трезвости. Два года — каждый день — выбор между бутылкой и жизнью. Два года — и вот этот взгляд: ровный, ясный, честный.

— Да, — сказал я. — Который был на дне. И — выбрался.